ГЛАВА 3: НАПРЯЖЕНИЕ В ДОРОГЕ

Мы шли. Молча. Лесной воздух был холодным и влажным, каждый вздох обжигал лёгкие. Я шла на полшага сзади, вынужденная подстраивать свой темп под его широкий, неторопливый шаг. Сияющая нить между нашими запястьями была туго натянута, вибрируя от каждого движения. Она не тянула, но постоянно напоминала о себе лёгким, упругим сопротивлением, как резинка.

Мои мысли были мутными, тяжёлыми, словно пропитанными той же лесной сыростью. Я смотрела на его спину – на потертый плащ, на котомку, ритмично покачивающуюся на ремне, на затылок, где темные волосы были коротко стрижены. Он был спокоен. Абсолютно. Его дыхание ровное, шаги размеренные. Он вёл меня, как ведут лошадь на поводу, не оглядываясь, не проверяя. Просто знал, что я здесь, на расстоянии вытянутой руки, пристёгнутая.

Унижение горело у меня в горле кислым комком. Я была не человеком, не попутчицей. Я была грузом. Опасным грузом, который необходимо доставить в целости и сохранности. Всё, что он говорил у ручья – про «оценку», про «понимание» – было ложью. Красивой обёрткой для простого факта: меня поймали.

— Так и будешь тащить меня на этой... верёвке? — моё собственное голос прозвучало хрипло, ядовито. Я не планировала говорить, но тишина давила сильнее, чем эта нить.

Ланс не обернулся. Не замедлил шаг.

— Это не верёвка. Это поле ограничения. И да, буду. До места.

— А если я захочу... ну, знаешь, по нужде? — я вложила в вопрос всю возможную язвительность.

Он на секунду замер, потом слегка повернул голову, бросив на меня быстрый, безразличный взгляд через плечо.

— Предупредишь. Отойдём в кусты. Длина связи позволяет.

И снова пошёл. Как будто обсудили погоду.

Я стиснула зубы. Злость, беспомощная и горячая, подкатила к горлу. Я хотела ударить его. Чем угодно. Но чем? У меня не было ничего. Только эти дурацкие тряпки на теле и хлеб в кармане. И эта сила внутри, которую теперь сдерживали браслеты. Я инстинктивно попыталась сосредоточиться, почувствовать её – то жужжание, ту сжатость в груди, что была в момент удара. Ничего. Только лёгкое, едва уловимое покалывание в месте, где браслет касался кожи. Как будто что-то усыпили.

— Ты что, вообще не устаёшь болтать? — спросила я, не в силах остановиться. Мне нужно было его раскачать. Вывести из этого проклятого спокойствия. — Или тебе платят за молчание тоже?

На этот раз он остановился. Полностью. Повернулся ко мне. Его лицо было всё таким же невозмутимым, но в серых глазах что-то мелькнуло. Не гнев. Скорее, утомлённое раздражение.

— Мне платят за результат, — сказал он четко. — А твоя болтовня этот результат не приближает. Она только привлекает лишнее внимание и тратит силы. Мои и твои. Умей их беречь.

Он повернулся и снова зашагал, на этот раз чуть быстрее. Меня дёрнуло за руку, и я едва удержала равновесие, спотыкаясь о корень.

Мы снова погрузились в молчание. Но теперь оно было другим. Напряжённым. Я шла, глотая обидные слова, которые так и не смогла высказать. Он был прав. Я тратила силы на ерунду. Силы, которых у меня и так почти не оставалось. Ноги ныли, спина затекла от странной, скованной позы. Я смотрела на его спину и представляла, как эта сияющая нить рвётся. Как он летит вперёд от неожиданности. Смешная, детская фантазия.

Реальность была вот эта холодная, сырая тропа. И метр несвободы, пристёгнутый к моему запястью.

К полудню мы вышли на небольшую поляну, залитую бледным, холодным светом двух солнц. Ланс остановился, осмотрелся и, наконец, ослабил напряжение нити, дав мне немного свободы движений.

— Привал. Полчаса.

Он сбросил котомку, достал тот же бурдюк и протянул мне. Я взяла его молча, отпила. Вода была тёплой от его тела и всё так же пахла кожей и травами. Потом он дал ещё одну лепёшку. Я села на замшелый валун в метре от него, соблюдая дистанцию, которую позволяла связь, и стала жевать, стараясь не глядеть в его сторону.

Он же устроился на корточках у небольшого родника, что бил из-под корней старой ели, и начал методично проверять содержимое своей котомки. Доставал какие-то маленькие мешочки, свёртки, осматривал, засовывал обратно. Его движения были экономными, точными. Ничего лишнего.

Я закончила есть и сидела, глядя на свои руки. На этот чёрный, невзрачный браслет. Насечки на нём были мелкими, сложными. Не просто узор. Скорее, письмена. Руны? Я попыталась рассмотреть их поближе, но они сливались в единую тёмную полосу.

Идея пришла внезапно. Глупая, отчаянная, но идея.

Он говорил, что браслеты гасят выбросы из меня. Но что, если воздействовать на них извне? Если замкнуть цепь не через своё тело, а через что-то другое? Заземлить, как в электротехнике.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания, опустила руку с браслетом к земле. Пальцами левой руки стала рыть в сырой земле, пока не нащупала толстый, влажный корень. Я обхватила его. Холодная, скользкая кора. Потом, сделав вид, что просто сижу и отдыхаю, я наклонилась и прижала браслет к тому же корню. Металл коснулся дерева.

Ничего.

Я сжала корень сильнее, пытаясь представить, как энергия, если она ещё есть, стекает по нему в землю. Как сопротивление падает, и схема... ломается.

Ланс, промывавший в роднике какую-то металлическую чашку, замер. Не поворачивая головы.

— Не делай этого, — сказал он спокойно.

Я проигнорировала его. Сосредоточилась. Вспомнила тот страх, ту ярость. Попыталась вызвать их снова, направляя не вовне, а внутрь браслета, в точку соприкосновения с корнем. Сломайся. Сломайся, чёрт тебя побери!

Браслет на моём запястье вдруг стал тёплым. Потом горячим. На коже под ним зачесалось, закололо, будто сотня мелких иголок. Я вскрикнула от неожиданности, но не отпустила корень.

И тогда ударило.

Боль была не такой, как при попытке разорвать нить. Она была глубже, тоньше, противнее. Не удар, а пронизывающий вибрационный шок. Он прошёл от запястья по всей руке, впился в плечо, отозвался звоном в зубах. Моё тело дёрнулось, пальцы сами разжались, выпустив корень. Я отшатнулась, схватившись за онемевшее запястье.

Ланс вскрикнул тоже. Коротко, сдавленно. Он резко встал, его правая рука, тоже в браслете, дёрнулась, он зажал запястье левой ладонью. Его лицо исказила гримаса боли и... ярости? Нет, скорее, глубочайшего раздражения.

— Я же предупреждал! — его голос прозвучал резко, впервые за всё время потеряв нейтральность. — Это не цепь! Это контур! Ты – активная часть схемы! Попытка заземлить одну часть без отключения второй вызывает обратную связь! Ты хочешь сжечь нам обоим нервные окончания?

Я сидела, тяжело дыша, глядя на него широко раскрытыми глазами. Боль отступала, оставляя после себя жгучее онемение. Его слова доносились сквозь звон в ушах. «Активная часть схемы». «Обратная связь».

Это был не замок. Это была сложная электрическая схема с обратной связью. Как датчик, подключенный к контроллеру. Попытка взломать датчик – и контроллер получает сигнал и бьёт по системе.

Он подошёл, шагая резко, и остановился передо мной, всё ещё сжимая своё запястье. Его лицо было близко. Я видела, как напряжена его челюсть, как блестят его серые глаза – теперь в них было нечто живое. Гнев.

— Слушай меня внимательно, — прошипел он, наклоняясь. Его дыхание пахло той же травяной водой. — Эти браслеты – не игрушка. Они созданы, чтобы удерживать то, что нельзя удержать силой. Чем больше ты пытаешься их обмануть, тем больнее будет тебе. И мне. А мне это не нужно. Мне нужно доставить тебя целой и работоспособной. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Не от страха. От осознания. Он не просто конвоир. Он был частью этой системы сдерживания. И его безопасность тоже зависела от неё. Мы были в одной ловушке. Разных сторон, но в одной.

Он выпрямился, разжал свою руку. На его запястье, там, где был браслет, краснела полоска раздражённой кожи. Как и у меня.

— Привал окончен, — сказал он холодно. — Идём.

Он повернулся, потянул за связующую нить. На этот раз я не сопротивлялась. Я встала и пошла за ним, глядя на его спину уже с другим чувством. Не только с ненавистью. С расчётливым, медленно просыпающимся интересом. Он сказал «активная часть схемы». Значит, в этой схеме есть и пассивная. И управляющая. Нужно было просто понять, какая часть – кто.

К вечеру лес начал редеть, и впереди показались признаки жизни – заборы, пашни, тонкая струйка дыма. Дорога стала шире, наезженней. Мы вышли к придорожной харчевне. Это было длинное, низкое строение из темного бревна с крутой соломенной крышей. Из трубы валил густой, жирный дым, пахнущий жареным луком и чем-то мясным. У входа была привязана пара усталых лошадей.

Ланс замедлил шаг, оценивающе оглядел постройку.

— Здесь переночуем. Будешь вести себя тихо и делать то, что я скажу.

— А если нет? — спросила я автоматически, ещё полная впечатлений от дневной неудачи.

— Тогда ночевать будем в лесу. А утром я буду объяснять первым встречным, что ты – сбежавшая одержимая, которую нужно срочно связать и доставить в храм для экзорцизма. Думаю, помощь найдётся быстро.

Я сглотнула. Он сказал это так убедительно, будто уже проделывал такое не раз.

— Поняла, — пробормотала я.

Он кивнул и повёл меня внутрь.

Внутри было темно, дымно и шумно. Несколько столов, скамьи. Пара путников в дальнем углу, местные мужики у стойки. Все обернулись на наш вход. Взгляды, как всегда, уставились на меня. На мои лохмотья, на браслет, на Ланса. Но увидев его спокойное, не располагающее к вопросам лицо и простую, но качественную дорожную амуницию, большинство потеряло интерес. Странствующий торговец с пленницей – не самая диковинная картина, видимо.

Ланс выбрал стол в углу, у стены. На столе в самом его центре было вбито тяжелое железное кольцо – для привязывания сумок или, видимо, неспокойных спутников. Он пристегнул браслет к этому кольцу коротким, знакомым щелчком. Сияющая нить потухла, но связь осталась – теперь я была привязана к столу радиусом в полметра.

— Сиди, — приказал он и пошёл к стойке, где дородная хозяйка что-то помешивала в котле.

Я осталась одна. Сбежать было невозможно. Я села на скамью, чувствуя себя привязанной собакой. Мужики у стойки перешёптывались, поглядывая на меня. Я опустила глаза, стараясь стать невидимкой.

Ланс вернулся с двумя глиняными мисками, полными густой похлёбки с кусками тёмного мяса и корнеплодов, и кувшином чего-то, что пахло как слабый сидр. Он поставил одну миску передо мной, сел напротив и начал есть, не глядя на меня.

Еда была горячей, жирной и невероятно вкусной после лепёшек и вяленого мяса. Я ела, стараясь не чавкать, чувствуя, как тепло разливается по телу. Голод немного утих, а с ним и острота унижения. Появилось пространство для наблюдения.

Я оглядела харчевню. В углу потрескивал камин, но основной свет давали странные светильники на стенах. В них не было огня. Внутри стеклянных колб мерцали и переливались какие-то самоцветы, излучая ровный, холодноватый свет. Магия. Та самая, что должна была быть здесь вместо электричества.

И я не выдержала. Инженерная жилка, задавленная страхом и злостью, зашевелилась.

— Какое неэффективное свечение, — пробормотала я себе под нос, глядя на ближайший светильник. — Половина энергии уходит в бесполезный спектр. И явно нет рассеивателя, свет слепящий, КПД от силы двадцать процентов... Тупой кристалл в стеклянной банке...

Я не заметила, как говорила всё громче, рисуя пальцем на засаленном столе воображаемую схему: кристалл-источник, фокусирующая линза, отражатель... Я даже не смотрела на Ланса.

Хозяйка, проходившая мимо с подносом, замерла и уставилась на мои пальцы, водившие по столу. На столе, от мокрого пальца, оставались слабые, но различимые следы. Для неё это, вероятно, выглядело как рисование непонятных, возможно, магических символов.

Её лицо вытянулось. Она отступила на шаг, перекрестилась широким, судорожным жестом.

— Чёрные знаки! — взвизгнула она, тыча в меня пальцем. — Колдовство! У меня в доме колдовство творят!

В харчевне воцарилась мгновенная тишина. Все головы повернулись к нашему столу. Ланс, доевший последнюю ложку похлёбки, медленно опустил ложку. Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Была лишь глубокая, бездонная усталость.

— Что ты наделала? — спросил он тихо, но так, что слова прозвучали чётче любого крика.

— Я ничего! — начала я, но было уже поздно.

Хозяйка отчаянно запричитала, зовя кого-то «из сеней». Из-за занавески появился здоровенный детина в засаленном фартуке, с колом для мяса в руке. Он смотрел на нас с немым вопросом.

Ланс встал. Его движение было плавным, но быстрым. Он отсоединил браслет от кольца, и сияющая нить снова вспыхнула между нами. Он бросил на стол несколько мелких монет – они звякнули, покатившись.

— Простите за беспокойство, — сказал он хозяйке ледяным тоном. — Моя спутница... не в себе. С дороги. Мы не хотели причинять неудобств.

Он не стал ничего объяснять. Просто развернулся и, крепко держа связующую нить, потащил меня к выходу. Меня дёрнуло так резко, что я едва успела встать. Мы выскочили на улицу в облаке перепуганных взглядов и шёпота.

На улице уже смеркалось. Ланс оттащил меня за угол харчевни, в тень, и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

— Ты слышала, что я говорил про лишнее внимание? — спросил он, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Или «КПД» и «спектр» для тебя важнее собственной шкуры?

— Я просто думала вслух! — попыталась оправдаться я, но он перебил.

— Здесь не думают вслух! Здесь молчат и слушают! Каждое твоё странное слово, каждый жест – это маяк для тех, кого лучше не встречать! Мы могли остаться без ночлега, без еды, а могли получить визит местной стражи! И тогда вместо тихой дороги нам пришлось бы отбиваться или убегать! Поняла, наконец?

Он ждал ответа. Я молчала, сжав кулаки. Он был прав. Снова прав. Моя глупая, учёная привычка всё анализировать едва не навлекла на нас беду. В мире, где магия – реальность, а я – диковинка, рисовать схемы на столе было чистым безумием.

— Поняла, — прошептала я.

Он тяжело вздохнул, отпустил мою руку, которую сжимал слишком сильно.

— Идём. Найдём место в лесу. Надеюсь, твои расчёты не касаются разведения костров. Иначе останемся без ужина.

Мы шли ещё час, пока не нашли подходящее место – небольшую, сухую ложбину под скальным выступом, скрытую от дороги густым кустарником. Ланс, не спрашивая моего мнения, установил маленькую походную палатку из плотного, пропитанного воском полотна. Она была рассчитана на одного.

— Ты – внутри, — сказал он, указывая на вход. — Я – снаружи.

— А связь? — спросила я, глядя на сияющую нить.

Он молча отсоединил браслет от своего запястья сложным, быстрым движением пальцев. Нить не погасла. Вместо этого она сократилась, стала короче и... прикрепилась одним концом к его браслету, лежащему на земле, а другим – к моему. Теперь я могла отойти от него ровно на длину палатки. Не больше.

— Так спокойнее, — пояснил он. — И для тебя, и для меня. Залезай.

Я залезла в палатку. Внутри было тесно, пахло деревом, воском и чужим потом. Но это было укрытие. От холода, от взглядов. Я свернулась калачиком на тонком подстиле, который он бросил внутрь, и прислушалась.

Снаружи послышался шелест – он расстилал свой плащ на земле. Потом тихий звук точильного камня о металл. Он точил нож. Звук был ровный, ритмичный, гипнотический.

Я лежала в темноте, глядя на слабое свечение нити, проникавшее сквозь ткань палатки. Усталость навалилась всей своей тяжестью, но сон не шёл. В голове крутились образы: светящиеся светильники, испуганное лицо хозяйки, усталые глаза Ланса.

— Эй, — тихо позвала я, не зная, зачем.

Точильный камень замолк.

— Что?

— Куда ты меня везёшь? — спросила я. В темноте, не видя его лица, было чуть проще. — И что они со мной сделают?

Наступила пауза. Я слышала, как он переворачивается, устраиваясь поудобнее.

— В столицу, — ответил он наконец. Его голос из-за палатки звучал приглушённо, но ясно. — Канделар. Там есть Гильдии. В том числе – Гильдия Пламени. Они изучают энергию. Огненные потоки, свет, тепло. Твоя... способность... их заинтересует.

— Изучат, — повторила я. Слово звучало зловеще. — Это как?

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Будут смотреть. Измерять. Попробуют понять принцип. Смогут ли научить контролю... не знаю. Если ты не взорвёшься сама и не взорвёшь их лабораторию в процессе – будешь жить. Может, даже полезной окажешься. Как источник энергии. Или как оружие.

Он говорил отстранённо, без эмоций. Как о погоде. «Будешь жить». «Полезной окажешься». Не «помогут». Не «спасут». «Используют».

— А ты? — спросила я, и голос дрогнул. — Что ты получишь?

— Оплату, — коротко сказал он. — За доставку ценного образца. Работа такая.

В его тоне не было ни угрозы, ни злорадства. Была простая констатация. Он – охотник. Я – добыча. Всё по правилам.

Я закрыла глаза. В груди стало пусто и холодно. Последние намётки надежды – что он, может быть, не такой, что есть какой-то другой путь – рассыпались в прах. Он был именно таким. Холодным, расчётливым профессионалом. И я была для него товаром.

— Понятно, — прошептала я.

Снаружи снова заскреб точильный камень. Ровно, методично.

— Попробуй поспать, — сказал он после долгого молчания. Его голос снова стал нейтральным, безразличным. — Завтра длинный переход.

Я не ответила. Я лежала, глядя в темноту, слушая этот мерный скрежет. Он точил нож. Возможно, для защиты. От лесных тварей. От других охотников. А возможно... просто привык спать с оружием наготове. Рядом с опасным грузом.

Сияющая нить тускло пульсировала в такт моему сердцебиению. Напоминание. Контур был замкнут. И выхода из него, похоже, не было.