Опекунша поневоле. Разоренная усадьба и трое чужих детей на моих руках

Топор просвистел так близко, что я почувствовала, как ветер от лезвия шевельнул прядь у моего виска, и с глухим стуком вошел в дверной косяк на палец выше моей головы.

Я не закричала. Кажется, я вообще забыла, как дышат легкие, потому что все, что я могла делать в этот момент, это смотреть на дрожащую рукоять топора и понимать: если бы карета качнулась на полшага раньше, сейчас между моими глазами торчал бы кусок железа.

Из тени конюшни вышел мальчик. На вид лет двенадцать, светлые волосы падали на лоб, куртка велика на два размера, а взгляд был совсем не детский, тяжелый, оценивающий, как у человека, который уже привык, что его слово ничего не решает, зато руки решают все.

– Промахнулся, – сказал он ровно, будто извинялся за неудачный бросок мяча, а не за то, что чуть не убил живого человека. – В следующий раз не промахнусь.

За моей спиной охнула служанка, приехавшая со мной в карете. Кучер придержал лошадей и старательно смотрел в сторону, будто не видел ничего особенного. Как будто топоры у висков новоприбывших хозяек здесь были обычным делом вторника.