Топор у виска

Топор просвистел так близко, что я почувствовала, как ветер от лезвия шевельнул прядь у моего виска, и с глухим стуком вошел в дверной косяк на палец выше моей головы.

Я не закричала. Кажется, я вообще забыла, как дышат легкие, потому что все, что я могла делать в этот момент, это смотреть на дрожащую рукоять топора и понимать: если бы карета качнулась на полшага раньше, сейчас между моими глазами торчал бы кусок железа.

Из тени конюшни вышел мальчик. На вид лет двенадцать, светлые волосы падали на лоб, куртка велика на два размера, а взгляд был совсем не детский, тяжелый, оценивающий, как у человека, который уже привык, что его слово ничего не решает, зато руки решают все.

– Промахнулся, – сказал он ровно, будто извинялся за неудачный бросок мяча, а не за то, что чуть не убил живого человека. – В следующий раз не промахнусь.

За моей спиной охнула служанка, приехавшая со мной в карете. Кучер придержал лошадей и старательно смотрел в сторону, будто не видел ничего особенного. Как будто топоры у висков новоприбывших хозяек здесь были обычным делом вторника.

Я медленно опустила взгляд на собственные руки. Чужие руки, узкие, с аккуратным маникюром, которого я никогда себе не делала. Чужое платье цвета охры, тяжелое от дорожной пыли. Чужое тело, в котором я оказалась три дня назад, когда моя прежняя жизнь, съемная квартира, ноутбук с недописанным отчетом и будильник на семь утра, оборвалась где-то на середине обычного вторника.

Здесь меня звали Марфа Ратникова, вдова барона Родиона Лаврова, скончавшегося неделю назад от лихорадки, которую он подхватил на охоте. Я успела прочитать об этом одно единственное письмо, найденное в моем дорожном сундуке, и не поняла из него почти ничего, кроме того, что меня ждут в поместье под названием Гривенка и что я теперь мать троих детей, которых никогда в жизни не видела.

Судя по топору, дети тоже меня не видели и видеть не хотели.

– Родислав! – раздался с крыльца зычный голос, и на ступени вышел плотный пожилой мужчина в темном сюртуке, с лицом настолько неподвижным, будто его вырезали из дуба лет тридцать назад и с тех пор не трогали. – Немедленно вернись в дом.

Мальчик, которого назвали Родиславом, пожал плечами и, не торопясь, пошел мимо меня к крыльцу, на ходу выдернув топор из косяка одним привычным движением, как будто делал это не в первый раз.

– Прошу простить моего воспитанника, – произнес мужчина, спускаясь навстречу. Голос был вежлив ровно настолько, чтобы вежливость казалась издевкой. – Я Кузьма Игнатьевич, управляющий имением. Полагаю, вы и есть новая госпожа баронесса.

– Полагаю, что да, – сказала я, потому что ничего умнее в голову не пришло.

Он смерил меня взглядом с ног до головы, задержавшись на дорожном платье и явно подсчитывая его стоимость, а заодно и мою.

– Барон женился на вас по переписке, за две недели до смерти, – сказал он тем же ровным тоном. – Простите за прямоту, госпожа, но в доме уже поговаривают, что вы поспешили вступить в брак с умирающим человеком ради титула и наследства. Мне бы не хотелось, чтобы дети слышали такие разговоры о своей новой матери.

– Я тоже не хочу, чтобы они это слышали, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. – Особенно потому, что это неправда, а я предпочла бы, чтобы дети узнавали правду обо мне сами, а не от чужих языков.

Кузьма Игнатьевич чуть приподнял бровь, будто не ожидал ответа, и коротко кивнул в сторону дома.

– Тогда прошу вас внутрь. Нам многое нужно обсудить, и у нас мало времени.

Дом оказался именно таким, каким бывает жилище, где давно закончились деньги, но еще не закончилась гордость. Высокие потолки, лепнина с осыпавшимися краями, ковровая дорожка, протертая до основы посередине и почти нетронутая по краям, там, где никто не ходил, экономя обувь. Пахло воском, сыростью и почему то яблоками.

В гостиной меня ждали остальные двое детей.

Девочка лет девяти сидела в кресле, поджав ноги, и разглядывала меня так внимательно, будто заучивала мое лицо на случай, если потом придется описывать его страже. Она не сказала ни слова, даже когда Кузьма Игнатьевич представил нас друг другу.

– Это Аглая, – сказал он. – Она не разговаривает с чужими людьми уже полгода, госпожа. С тех пор, как заболел отец.

– Здравствуй, Аглая, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, а не жалостливо, потому что жалость дети чувствуют лучше взрослых и ненавидят ее сильнее всего на свете.

Девочка молча кивнула и снова уткнулась взглядом в узор на подлокотнике кресла.

Третий, самый младший, мальчик лет пяти, сидел на коленях у пожилой женщины в переднике, вцепившись обеими руками в ее рукав, и смотрел на меня из за ее плеча настороженно, как смотрит на новый предмет мебели кот, не решивший еще, стоит ли к нему подходить.

– Мирон, – представила его женщина, судя по всему, нянька. – А я Пелагея, при детях с самого их рождения. Простите, что не встала сразу, госпожа, колени уже не те.

– Не вставайте вовсе, если вам неудобно, – сказала я, и увидела, как в глазах Пелагеи мелькнуло что-то похожее на удивление, будто от новой хозяйки она ждала совсем других слов.

Кузьма Игнатьевич пригласил меня в кабинет, служивший, судя по всему, конторой имения, и разложил на столе несколько бумаг с таким видом, с каким хирург раскладывает инструменты перед сложной операцией.

– Госпожа баронесса, я не буду ходить вокруг да около, – сказал он. – Долг имения барону Соколинскому составляет сумму, равную трехлетнему доходу с земли. Срок выплаты истекает через три дня. Если к этому сроку долг не будет закрыт или хотя бы отсрочен, барон Соколинский вправе забрать имение в счет уплаты.

– А дети? – спросила я, и сама удивилась, насколько быстро этот вопрос вырвался у меня раньше вопроса о деньгах.

– Дети не имеют кровного родства с бароном Соколинским и не наследуют его обязательств, – ответил Кузьма Игнатьевич сухо. – При потере имения их определят в приют при монастыре Пресветлой Девы, в трех днях пути отсюда. Мальчиков и девочку, вероятнее всего, разделят по разным крыльям.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой узел. Я ничего не знала об этих детях два часа назад. Один из них только что пытался меня убить топором. Но мысль о том, что их растащат по разным углам чужого казенного здания, отчего то показалась мне физически невыносимой, будто я уже была их матерью не первый год, а не первый час.

– Значит, у нас есть три дня, чтобы найти деньги или отсрочку, – сказала я.

– У вас есть три дня, госпожа, – поправил Кузьма Игнатьевич, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на сочувствие, тщательно спрятанное под слоем формальности. – Я служу этому дому тридцать лет и видел трех баронов. Простите, если скажу лишнее, но вдова по переписке, никогда не видевшая мужа и детей, редко готова бороться за чужую семью три дня, не говоря уже о годах.

– Тогда вам повезло, – сказала я, – потому что я как раз собираюсь вас удивить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором сомнение боролось с чем то похожим на любопытство, и молча пододвинул ко мне стопку бумаг.

Следующие два часа я провела, разбирая записи о доходах и расходах имения, и с ужасом понимала, что почти ничего не смыслю в местных деньгах, мерах земли и системе оброка, зато прекрасно вижу знакомую с прошлой жизни картину: организация, которая тратит больше, чем зарабатывает, и делает это годами, потому что никто не решался сказать хозяину правду в лицо.

В какой то момент я подняла голову и увидела в дверях Родислава. Он стоял, скрестив руки, и наблюдал за мной с прежним недоверием, но уже без прежней ярости.

– Вы правда думаете, что разберетесь с этим за три дня? – спросил он. – Отец не смог разобраться за десять лет.

– Может быть, потому что твой отец не спрашивал тебя, что нужно сделать, – ответила я, не поднимая взгляда от бумаг. – А я спрашиваю. Ты здесь живешь всю жизнь. Что, по твоему, съедает больше всего денег в этом доме?

Он замер, явно не ожидав такого вопроса от женщины, в которую час назад метнул топор.

– Западное крыло, – сказал он наконец, неохотно. – Отец платил трем сторожам, чтобы никто туда не заходил, хотя там давно никто не живет. И еще он платил бумажнику в городе, который постоянно приезжал забирать какие то письма из кабинета. Каждый месяц. Даже когда денег не было ни на что другое.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к сквозняку из старого окна.

– Какому бумажнику? Забирать какие письма?

– Не знаю, – пожал плечами Родислав, но взгляд у него стал внимательнее, будто он тоже впервые задумался над этим вопросом всерьез. – Отец никому не рассказывал. Кузьма Игнатьевич может знать, но он не скажет. Он верен отцу даже мертвому.

Когда стемнело, я, вместо того чтобы лечь спать после долгой дороги, взяла свечу и отправилась в западное крыло, которое, если верить словам мальчика, ело деньги семьи быстрее всего остального дома вместе взятого.

Дверь в дальний кабинет оказалась заперта, но ключ, как ни странно, нашелся тут же, на связке, которую мне вручил Кузьма Игнатьевич вместе с прочими хозяйственными делами, помеченный выцветшей биркой: кабинет барона, не входить без разрешения.

Разрешения спрашивать было не у кого. Барон был мертв уже неделю.

Я повернула ключ, и дверь со скрипом отворилась, впуская меня в комнату, где пахло пылью, воском и почему то лавандой, будто здесь совсем недавно, вопреки всем заверениям о запертой двери, кто-то был.

На стене напротив окна висел портрет женщины в старинном платье, темноволосой, с прямым внимательным взглядом, и я поднесла свечу ближе, просто из любопытства, ожидая увидеть черты покойной первой жены барона, матери этих троих детей.

Пламя свечи качнулось, когда я узнала это лицо.

Это было мое лицо. Не лицо Марфы Ратниковой, в чьем теле я сейчас находилась, а мое собственное, из прошлой жизни, то самое, что я видела каждое утро в зеркале ванной комнаты съемной квартиры за миллион верст отсюда, до самой последней родинки над левой бровью.

На бронзовой табличке внизу рамы значилась дата, выведенная аккуратным писарским почерком: портрет был написан за десять лет до моего рождения в той, прошлой жизни.

Я стояла посреди чужого запертого кабинета, в чужом теле, перед портретом собственного лица, которого не могло здесь быть, и впервые за три дня в новом мире почувствовала не страх перед топорами и долгами, а настоящий, ледяной, необъяснимый ужас, от которого свеча в моей руке задрожала мелкой дрожью, роняя воск на пыльный пол.

Кто то заранее знал, что я приеду. Кто то знал это за десять лет до того, как я вообще родилась.