Няня для миллиардера. Не влюбляйся!

Елизавета поправила безупречно выглаженный воротник кремовой блузки и сделала глубокий вдох, стараясь успокоить нервную дрожь в руках. Прозрачные двери небоскреба «Аристов Холдинг» возвышались перед ней, отражая утреннее московское солнце так ярко, что на мгновение она зажмурилась. Сквозь тонированное стекло виднелись силуэты спешащих людей – уверенных, целеустремленных, знающих свое место в этом хрустальном мире финансового благополучия. Мир, от которого она была так далеко после развода. Это было ее последнее собеседование в списке. Последняя надежда не опуститься на самое дно после тяжелого развода и увольнения из школы, в которой она проработала восемь лет. Школы, принадлежавшей семье теперь уже бывшего мужа, который не просто разбил ее сердце, но и разрушил карьеру одним росчерком пера. «Соберись, Лиза», – мысленно приказала она себе, расправляя плечи и делая шаг к стеклянным дверям. Охранник в темно-синей форме с логотипом компании окинул ее внимательным взглядом, когда она назвала свое имя. Взгляд, сканирующий, оценивающий – не первый за эти месяцы бесконечных собеседований, но от этого не менее неприятный. — Елизавета Андреевна Вересова, на собеседование в десять часов. Ее голос прозвучал увереннее, чем она ожидала. Маленькая победа в день, полный неизвестности. Мужчина что-то проверил в компьютере и кивнул, протягивая пропуск со штрих-кодом. — Сорок второй этаж, пентхаус-офис. Вас проводят. В просторном холле, отделанном мрамором и стеклом, ее встретила молодая женщина с идеальной осанкой и холодной улыбкой. Елизавета невольно сравнила свой скромный костюм с ее безупречным дизайнерским нарядом и почувствовала укол неуверенности, который тут же постаралась подавить. Лифт взмыл вверх так стремительно, что у Елизаветы слегка закружилась голова. Или, может быть, дело было в осознании того, к кому именно она направлялась. Максим Данилович Аристов — человек, чье лицо регулярно появлялось на обложках бизнес-журналов. Миллиардер, владелец международного холдинга, вдовец с маленьким ребенком, который, по слухам, менял нянь как перчатки, не находя подходящую для своего наследника. — Господин Аристов очень ценит пунктуальность, — произнесла сопровождающая ее девушка в строгом костюме, представившаяся Ангелиной . В ее голосе Елизавета уловила нотки предупреждения. — Вы уже седьмая кандидатка за эту неделю. Елизавета почувствовала, как пересыхает в горле. Она незаметно сглотнула, борясь с внезапным приступом паники. Семь кандидаток за неделю? Что не так с этой работой? Или с этим человеком? — Какие требования у господина Аристова к кандидатам? — спросила она, пытаясь собрать хоть какую-то информацию перед встречей. Ангелина бросила на нее быстрый взгляд и усмехнулась. В этой усмешке Елизавета прочитала смесь сочувствия и скептицизма. — Кроме невозможных? Выдержка стоика, терпение святого и профессионализм нейрохирурга. Посмотрим, продержитесь ли вы дольше предыдущей. Она проработала целых три дня. Холодок пробежал по спине Елизаветы. Три дня? Что же такого требовал Аристов от своих сотрудников? Лифт остановился, и двери бесшумно разъехались, открывая просторное помещение с панорамными окнами. Сквозь стеклянные стены открывался захватывающий вид на Москву – мозаику из исторических зданий и современных небоскребов, расчерченную лентами дорог, по которым двигались крошечные, словно игрушечные, автомобили. На мгновение у Елизаветы перехватило дыхание от этого величия и высоты. Будто она парила над городом, который еще недавно казался ей таким враждебным. Но ее внимание быстро привлек детский смех, доносившийся из соседней комнаты – искренний, заливистый звук, странно контрастирующий с холодной элегантностью офиса. — Подождите здесь, — Ангелина указала на кресло из светлой кожи у входа. — Господин Аристов освободится через пять минут. Не прикасайтесь ни к чему, — добавила она тоном, не допускающим возражений. Оставшись одна, Елизавета украдкой оглядела помещение. Безупречный минимализм дорогого интерьера казался холодным, почти стерильным. Преобладали оттенки серого и белого, разбавленные черными акцентами и единичными металлическими деталями. Ни одной личной фотографии, ни одной детской игрушки, несмотря на очевидное присутствие ребенка. Будто две разные вселенные существовали параллельно, не пересекаясь – мир жесткого бизнеса и мир маленького человечка, чей смех она только что слышала. Внезапно детский смех оборвался, и его сменил пронзительный плач – звук, от которого у любого родителя или педагога сжимается сердце. Елизавета напряглась, инстинктивно подавшись вперед. Ее руки, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались. Восемь лет работы с детьми не прошли даром – она физически не могла оставаться равнодушной к детскому плачу. Через минуту из боковой двери вышла полная женщина средних лет, держа на руках извивающегося малыша с покрасневшим от слез лицом. Ребенок, одетый в голубой комбинезончик с вышитыми корабликами, выгибался в руках женщины, отворачиваясь от тарелки, которую она неуклюже пыталась поднести к его лицу. — Господин Аристов, он опять не хочет кашу, — проговорила женщина с явным раздражением. Ее голос сочился усталостью и бессилием. — Я не знаю, что с ним делать. Третий день отказывается от еды, что бы я ни предлагала. Из кабинета послышался холодный мужской голос – низкий, с хрипловатыми нотками, от которых по коже Елизаветы пробежали мурашки: — Люсия Петровна , я плачу вам не за то, чтобы вы жаловались на годовалого ребенка. Разве это не ваша работа — знать, как его накормить? Если вы не справляетесь с элементарными обязанностями... Голос прервался, будто говоривший не хотел продолжать при посторонних. В наступившей тишине плач ребенка стал еще отчетливее. Малыш продолжал извиваться в руках няни, выгибаясь дугой и протягивая крошечные ручки к дверям кабинета. — Папа! Папа! — лепетал он сквозь всхлипы, и это слово, произнесенное детским голосом, странно контрастировало с холодным тоном невидимого отца. Елизавета не выдержала. Материнский инстинкт и профессиональный опыт взяли верх над соображениями этикета. Поднявшись с кресла, она сделала шаг вперед. — Извините, — произнесла она, обращаясь к женщине. Ее голос звучал мягко, но уверенно. — Можно попробовать? Люсия Петровна уставилась на нее с удивлением и смесью облегчения, будто только и ждала возможности передать свою ношу кому-нибудь другому. — Да забирайте, если справитесь! — она практически вложила извивающегося малыша в руки Елизаветы и отступила, вытирая влажные от детских слез руки о свой фартук. — Все равно увольняюсь. Никакие деньги не стоят этого кошмара. Маленький Тимофей (Елизавета прочитала его имя на бирке, прикрепленной к комбинезону – мера предосторожности состоятельных родителей) на мгновение замер от неожиданности, оказавшись в чужих руках. Его заплаканные глаза, удивительно синие, как утреннее небо, уставились на Елизавету с недоверием и любопытством. В их глубине она увидела не просто детскую капризность, а настоящую тоску и странную для такого малыша усталость. — Привет, Тимофей, — мягко произнесла она, слегка покачиваясь из стороны в сторону – движение, которым инстинктивно успокаивают маленьких детей. — Не любишь кашу? Я тоже не любила в детстве. Особенно манную – эти противные комочки, помнишь? Она говорила легким, доверительным тоном, словно делилась секретом со старым другом, а не с годовалым малышом. Но именно этот тон – взрослый, без сюсюканья – заставил Тимофея перестать плакать и заинтересованно разглядывать новое лицо. Елизавета заметила тарелку с кашей на столике у окна и, не прекращая говорить тихим, доверительным голосом, подошла к ней. Каша выглядела безжизненной и холодной – неудивительно, что ребенок отказывался. — Знаешь, у меня был секрет, — продолжила она, улыбаясь малышу. — Каша становится вкуснее, если превратить ее во что-нибудь интересное. Она свободной рукой взяла ложку и начала рисовать узоры на поверхности еды, слегка подогрев ее своим дыханием. Под её пальцами безжизненная масса начала превращаться в нечто увлекательное. — Смотри, это дорожка для машинки. Видишь, какая она извилистая? А если машинка проедет по всей дорожке, она привезет большой сюрприз. Хочешь узнать, какой? Тимофей, всё еще настороженный, но уже переставший плакать, следил за движениями ее руки с возрастающим интересом. Его пухлые щечки все еще блестели от слез, но в глазах уже мелькал огонек любопытства. Елизавета продолжала свою игру, мягко направляя ложку к его рту и изображая звуки едущей машины – не наигранно-детские, а вполне реалистичные, с переключением скоростей и шуршанием шин на поворотах. К ее удивлению, малыш открыл рот и проглотил кашу без сопротивления, явно увлеченный неожиданной игрой. — Вот видишь, как хорошо машинка ездит по дорожке, — улыбнулась Елизавета, вытирая салфеткой крошечный подбородок. Она заметила, как расслабились напряженные плечики мальчика, как потеплел его взгляд. — Может, еще одну дорожку построим? Или, может быть, туннель? Тимофей издал звук, который Елизавета расценила как согласие, и она уже занесла ложку над тарелкой, когда почувствовала на себе чужой взгляд – внимательный, изучающий, проникающий. По спине пробежал холодок, будто кто-то сканировал ее насквозь, изучая не только внешность, но и мысли. Она не заметила, как двери кабинета полностью открылись, и в проеме появился высокий мужчина. Максим Аристов наблюдал за сценой молча, скрестив руки на груди. Его пронзительный взгляд скользил по фигуре незнакомки, держащей его сына с такой естественной заботой, будто она знала его всю жизнь. Елизавета почувствовала на себе чужой взгляд и подняла глаза. На мгновение время словно остановилось. Максим Аристов вживую выглядел совсем не так, как на фотографиях в деловых журналах, где его всегда изображали безупречно одетым, с отрепетированной улыбкой успешного бизнесмена. Здесь, в нескольких метрах от нее, стоял уставший мужчина с следами бессонных ночей под глазами цвета грозового неба, с глубокой морщиной, пролегшей между темными бровями, с четко очерченными скулами и тенью щетины на подбородке. Его идеально скроенный костюм сидел безупречно, но воротник рубашки был слегка смят, а галстук небрежно ослаблен – маленькие детали, выдающие, что за маской делового совершенства скрывается обычный человек. Он был красив той сложной, неоднозначной красотой, что проступает сквозь усталость и боль. Красотой, которая рождается из жизненного опыта, а не из природной симметрии черт. — И кто вы? — спросил он, и его голос, низкий и глубокий, заставил Елизавету вздрогнуть. В этих трех словах она услышала целую гамму эмоций – удивление, настороженность, заинтересованность и что-то еще, чему она не могла дать название. — Елизавета Вересова, — она инстинктивно выпрямилась, продолжая держать Тимофея, который теперь с интересом играл перламутровыми пуговицами на ее блузке. — Я на собеседование. На должность няни. Максим Аристов приподнял бровь, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на иронию. — Вы всегда так... самостоятельно начинаете работу, госпожа Вересова? Елизавета почувствовала, как краска заливает ее щеки. Действительно, кто она такая, чтобы вмешиваться в чужую жизнь, брать на руки чужого ребенка? В любой другой ситуации это было бы как минимум бестактно. — Простите, если я нарушила правила, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и профессионально. — Я просто не могла стоять в стороне, когда ребенок плачет. Это... профессиональная деформация, наверное. Что-то промелькнуло в глазах Максима – искра понимания? Одобрения? Но он тут же скрыл это за маской делового безразличия. Максим Аристов приблизился, и от него легко повеяло дорогим парфюмом — древесным, с нотами специй и едва уловимым оттенком амбры. Он протянул руки к сыну, и Елизавета осторожно передала малыша. К ее удивлению, Тимофей не заплакал, только с любопытством потянулся к темно-синему галстуку отца, на котором при ближайшем рассмотрении оказался витиеватый узор из крошечных созвездий. — Люсия Петровна, — произнес Максим, не отрывая взгляда от Елизаветы. В его голосе появились стальные нотки. — Вы свободны. Служба безопасности выдаст вам расчет. Женщина возмущенно открыла рот, но, встретившись с холодным взглядом работодателя, молча кивнула и поспешно покинула помещение, бормоча что-то про "неблагодарную работу" и "невозможных детей". Когда дверь за ней закрылась, Елизавета вдруг осознала, что осталась наедине с двумя Аристовыми – большим и маленьким. И если с маленьким она уже нашла общий язык, то с большим предстояло еще это сделать. — Пойдемте, — Максим кивнул в сторону кабинета, по-прежнему держа сына на руках с заметной осторожностью, будто боялся сломать хрупкую игрушку. — У вас есть пятнадцать минут, чтобы убедить меня, почему именно вы должны заботиться о моем сыне. Елизавета глубоко вдохнула и последовала за ним в кабинет, чувствуя, как судьба делает неожиданный поворот. Странное ощущение – будто она переступает порог не просто в рабочее пространство миллиардера, а в совершенно новую главу своей жизни. Кабинет Максима Аристова производил впечатление крепости – просторный, но аскетичный, с огромным рабочим столом из темного дерева у панорамного окна. Под ногами пружинил мягкий ковер глубокого синего цвета, приглушающий звуки шагов. Стеллажи с книгами занимали целую стену – не декоративные фолианты для создания имиджа интеллектуала, а явно читаные издания по экономике, праву, психологии управления, среди которых мелькали и несколько художественных книг в потрепанных обложках. Но внимание Елизаветы привлек небольшой детский уголок в углу – с яркими игрушками, маленьким столиком и даже крошечным креслом с изображением морских животных. Этот островок детства казался чужеродным в царстве делового минимализма – как яркая заплатка на строгом костюме. Будто два мира существовали параллельно, не смешиваясь, но и не пересекаясь – мир отца и мир сына. Максим опустил Тимофея на пол рядом с игрушками и указал Елизавете на кресло напротив своего стола. Ребенок тут же потянулся к ярким кубикам, но то и дело поглядывал на отца, словно проверяя, не исчезнет ли он из поля зрения. — Ваше резюме, — Максим протянул руку, не садясь, и Елизавета невольно отметила его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Руки человека, который занимается интеллектуальным трудом, а не физическим. Она достала из сумочки папку с документами и передала ему. Максим бегло просмотрел бумаги, задерживаясь взглядом на отдельных строчках. Его брови слегка поднимались при чтении некоторых пунктов – видимо, что-то его заинтересовало. — Магистр педагогики, восемь лет опыта работы с детьми, владение тремя языками, — он поднял глаза, и Елизавета почувствовала, как этот взгляд словно просвечивает ее насквозь. — Впечатляюще. Что привело вас от должности заместителя директора частной школы к поиску работы няни? В его голосе не было осуждения, только искренний интерес, смешанный с деловой необходимостью проверить потенциального сотрудника. Но для Елизаветы этот вопрос был как прикосновение к свежей ране. Она сглотнула, собираясь с мыслями. Вот он, неприятный вопрос, которого она ожидала. Вопрос о падении с профессиональной высоты, о крушении карьеры из-за личной драмы. Но она была готова – восемь месяцев собеседований научили ее говорить о своем прошлом без дрожи в голосе. — Жизненные обстоятельства, — ответила она спокойно, встречая его взгляд прямо. — После развода я была вынуждена уйти из школы, так как ее владельцем является семья моего бывшего мужа. Она не стала добавлять, что уход был не просто формальностью, а актом изгнания, когда тесть – директор и основатель школы – прямо сказал ей, что "предателям нет места в его стенах". И что ее педагогическую репутацию постарались очернить во всех образовательных кругах Москвы, превратив талантливого педагога в персону нон грата. Максим изучающе посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие – настолько мимолетное, что Елизавета решила, что ей показалось. — Развод часто меняет многое, — произнес он с неожиданной ноткой понимания, которая заставила Елизавету взглянуть на него по-новому. — Но я спрашиваю не о прошлом, а о мотивации. Почему именно няня? С вашей квалификацией вы могли бы найти место преподавателя. Пусть в менее престижной школе, но с перспективой роста. Елизавета заметила, как Тимофей осторожно подполз к отцу и ухватился маленькими ручками за ткань его брюк, пытаясь подняться. В этом жесте было столько доверия и детской уверенности, что отец поможет, что сердце Елизаветы дрогнуло. Максим машинально помог сыну встать, придерживая его за спинку, но продолжая смотреть на нее с выжидающим выражением. — Я люблю работать с детьми, особенно в раннем возрасте, когда формируются основы личности, — ответила она, и в ее голосе зазвучала искренняя любовь к профессии. — В школе всегда есть программа, стандарты, ограничения. Я вижу ребенка два-три часа в день, работаю по утвержденному плану, а потом передаю эстафету следующему учителю. А в индивидуальной работе больше возможностей для творческого подхода, для создания особой связи, для настоящего влияния на развитие. Она не добавила, что после стольких отказов работа няней казалась ей последним шансом не оказаться на улице – с кредитом за квартиру, который нечем выплачивать, и с резюме, которое везде встречали настороженным "мы вам перезвоним". Максим слегка наклонил голову, словно оценивая искренность ее слов. — Любопытная позиция, — признал он. — Но работа няни – это не только игры и развитие. Это режим, дисциплина, ответственность двадцать четыре часа в сутки. И, — он бросил взгляд на сына, который изучал блестящую пряжку на его ремне, — это сложнее, чем кажется. В его тоне Елизавета уловила нотки скрытого беспокойства – он говорил не как работодатель, а как отец, искренне озабоченный благополучием сына. — Я понимаю разницу между работой преподавателя и няни, — твердо сказала Елизавета, глядя ему прямо в глаза. — И готова к любым требованиям, если они пойдут на пользу ребенку. — На пользу ребенку, — задумчиво повторил Максим, и в этой фразе Елизавета уловила скрытый подтекст, значение которого ей еще предстояло понять. — Именно в этом вопросе у нас возникали разногласия с предыдущими кандидатами. Они считали, что лучше знают, что нужно моему сыну. По тому, как сжались его губы, Елизавета поняла, что за этими словами скрывается целая история конфликтов и разочарований. Тимофей, продолжая держаться за брюки отца, с любопытством рассматривал Елизавету. В его взгляде читалось детское любопытство, смешанное с неожиданной для такого возраста проницательностью. Неожиданно он отпустил опору и, покачиваясь, сделал пару неуверенных шагов в ее сторону, протягивая пухлые ручки. — Осторожно, он еще нетвердо ходит, — Максим сделал движение, чтобы подхватить сына, но остановился, наблюдая за тем, как малыш самостоятельно преодолевает расстояние между ними. Елизавета мягко улыбнулась малышу, видя его решимость и сосредоточенность на маленьком личике. — Какой смелый, — она наклонилась, протягивая руки навстречу. — Иди, я тебя поймаю. Тимофей, воодушевленный ее улыбкой, сделал еще пару шатких шагов и, потеряв равновесие, упал прямо в ее подставленные руки. Елизавета подхватила его, и малыш радостно засмеялся, словно это была увлекательная игра. — Интересно, — произнес Максим, наблюдая за ними с нечитаемым выражением лица. — Обычно он не идет к незнакомым людям. И к знакомым тоже, — добавил он тише, почти про себя. — Дети чувствуют, когда их искренне принимают, — ответила Елизавета, усаживая Тимофея к себе на колени. В этой позе, с ребенком на руках, она чувствовала себя увереннее, словно малыш служил щитом от пронзительного взгляда его отца. — Без наигранности, без фальши. У них чутье на искренность и на настоящие эмоции. Максим наконец сел в свое кресло, не сводя глаз с сына, уютно устроившегося у незнакомой женщины. В его взгляде Елизавета прочитала смесь удивления и какого-то глубокого чувства, похожего на грусть. — Насколько я понимаю, вы проживаете в съемной квартире? — спросил он, возвращаясь к документам и к роли хладнокровного бизнесмена. — Да, недалеко от центра, — ответила Елизавета, не вдаваясь в подробности о том, что квартира обходится ей в половину бывшей зарплаты, и что после развода у нее почти не осталось сбережений. — Это не подойдет, — отрезал Максим тоном, не допускающим возражений. — Няня Тимофея должна жить в моем доме. График работы – пять дней в неделю с проживанием, два выходных. Заработная плата, — он назвал сумму, от которой у Елизаветы слегка перехватило дыхание, — плюс бонусы и медицинская страховка премиум-класса. Разумеется, отдельная комната, питание и все необходимое для работы с ребенком будет предоставлено. Елизавета почувствовала, как ее сердце учащенно забилось. Сумма, названная Аристовым, могла решить все ее финансовые проблемы за считанные месяцы. Она могла бы выплатить кредит, накопить на собственное жилье, возможно, даже начать новый образовательный проект, о котором давно мечтала. Но жить в его доме... Находиться постоянно рядом с этим сложным, закрытым человеком, чей пронзительный взгляд, казалось, проникал сквозь все защитные барьеры. — У вас есть вопросы? — Максим внимательно следил за ее реакцией, будто оценивая, насколько она профессиональна. — Да, несколько, — Елизавета собралась с мыслями, переключаясь в режим профессионального собеседования. — Каков режим дня Тимофея? Какие у вас ожидания относительно его развития? Есть ли особенности здоровья, которые я должна учитывать? И… как много вы сами участвуете в воспитании сына? Последний вопрос Елизавета задала осторожно, понимая, что затрагивает потенциально деликатную тему. По тому, как слегка напряглись плечи Максима, она поняла, что попала в больное место. Максим выглядел удовлетворенным ее первыми вопросами – видимо, они демонстрировали именно тот уровень профессионализма, который он ожидал. Но последний вопрос заставил его на мгновение задуматься, прежде чем ответить. — Ангелина предоставит вам полное медицинское досье и текущий режим, — начал он с фактической части. — Что касается развития... — он на мгновение замолчал, словно подбирая слова. — Я хочу, чтобы мой сын получил все необходимое, но без излишнего давления. Мне важно, чтобы он был счастлив, а не просто соответствовал неким стандартам раннего развития. В его голосе проскользнула нотка, которую Елизавета не могла точно определить – сожаление? Беспокойство? Чувство вины? Тимофей тем временем увлеченно играл с перламутровой пуговицей на ее блузке, совершенно освоившись и время от времени поднимая на нее доверчивый взгляд. — А что касается моего участия… — Максим сделал паузу, и на его лице появилось выражение, которое можно было бы назвать уязвимостью, если бы это не контрастировало так сильно с его общим образом. — Я стараюсь проводить с ним все свободное время. К сожалению, его не так много, как хотелось бы. Эта фраза прозвучала как заготовленный ответ – то, что говорят на публике, скрывая истинное положение дел. Но Елизавета не стала углубляться – не ее дело осуждать отношения отца и сына. — У меня тоже есть условие, — неожиданно сказал Максим, и его тон изменился, став деловым и отстраненным. — Вернее, целый ряд условий, которые будут прописаны в контракте. Он поднялся и подошел к сейфу, скрытому за одной из книжных полок. Движения, которыми он открывал сейф, были четкими и выверенными, как у человека, привыкшего к порядку во всем. Достав объемную папку в черной кожаной обложке, он вернулся к столу и положил перед Елизаветой документ, от количества страниц которого у любого закружилась бы голова. — Это стандартный контракт, который я предлагаю подписать, если мы договоримся, — пояснил он. — Обратите особое внимание на пункты о конфиденциальности и личных границах. Мой сын – наследник крупного состояния, и его безопасность для меня превыше всего. Елизавета пролистала документ, останавливаясь на отдельных параграфах. Большинство пунктов были стандартными для такого рода работы – неразглашение информации о семье, запрет на фотографирование ребенка, обязательство не общаться с прессой. Но ее внимание привлек пункт 17, выделенный жирным шрифтом: "Сотрудник обязуется соблюдать профессиональную дистанцию и не допускать личных или романтических отношений с Работодателем. Нарушение данного пункта ведет к немедленному расторжению контракта без выплаты компенсации." Она подняла глаза на Максима, который наблюдал за ее реакцией с нечитаемым выражением лица. Неужели предыдущие няни пытались..? — Профессиональные отношения – залог эффективной работы, — прокомментировал он ровным тоном. — Я ценю четкие границы. И не хочу, чтобы мой сын привязывался к человеку, который видит в нем лишь ступеньку к его отцу. В его словах Елизавета услышала горечь опыта – видимо, нечто подобное уже случалось в его доме. — Не беспокойтесь, господин Аристов, — она невольно усмехнулась, отчасти от неловкости, отчасти от абсурдности ситуации. — Последнее, что меня интересует после развода – это новые романтические отношения, особенно с работодателем. Я ищу работу, а не мужа. Она тут же прикусила язык – последняя фраза прозвучала слишком фамильярно для собеседования. Но, к ее удивлению, лицо Максима чуть смягчилось. Что-то промелькнуло в его глазах – одобрение? Облегчение? На мгновение он показался ей просто уставшим человеком, пытающимся защитить своего ребенка от сложного мира взрослых интриг. — В таком случае, думаю, мы сможем работать вместе, — Максим протянул руку, и Елизавета заметила, как безупречно сидит на его запястье дорогие часы – не кричаще-роскошные, а сдержанно-элегантные. — Когда вы готовы приступить? Елизавета, все еще держа Тимофея, осторожно пожала его руку. Прикосновение оказалось неожиданно теплым для человека, производившего впечатление ледяной крепости. Его ладонь была сухой и твердой, с легкой шероховатостью на подушечках пальцев – следами от работы с бумагами или, может быть, от какого-то увлечения, о котором она еще не знала. — Я могу начать с завтрашнего дня, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально, несмотря на странное волнение, которое она испытывала. — Отлично, — Максим нажал кнопку на столе, вызывая помощницу. — Ангелина проведет вас через все формальности и покажет дом. У вас будет сегодняшний день на сборы и переезд. Машина заедет за вами вечером. В дверях появилась безупречно одетая Ангелина, и Елизавета поднялась, собираясь передать Тимофея отцу. Но малыш внезапно обхватил ее шею ручками, явно не желая расставаться. Его маленькие пальчики вцепились в ее волосы с удивительной для годовалого ребенка силой. — Кажется, мой сын уже сделал свой выбор, — заметил Максим, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку – настолько мимолетную, что Елизавета не была уверена, не показалось ли ей. — Надеюсь, вы не разочаруете его... и меня. Последние слова прозвучали с нажимом, напоминая о серьезности ситуации. Елизавета осторожно отцепила маленькие пальчики от своей шеи, шепнув малышу несколько успокаивающих слов, и передала Тимофея отцу. Малыш захныкал, но быстро успокоился, когда она помахала ему рукой. — До завтра, Тимофей, — сказала она мягко, улыбаясь малышу. — Мы еще построим много дорожек для твоей машинки. И не только дорожек. Следуя за Ангелиной к выходу, Елизавета не могла отделаться от странного чувства. Она получила работу, о которой даже не мечтала неделю назад. Работу, которая могла вытащить ее из финансовой ямы и дать новый старт. Это должно было радовать и успокаивать, но вместо этого она испытывала смесь волнения и тревоги, словно интуиция пыталась предупредить ее о чем-то. Цена – жизнь под одной крышей с человеком, от одного взгляда которого по спине пробегал холодок, и подписание контракта с пунктом о "неромантических отношениях" – заставляла ее сердце сжиматься от непонятной тревоги. Или, может быть, это было предвкушение чего-то нового и неизведанного? "Я не нарушу контракт," – твердо сказала себе Елизавета, выходя из небоскреба на залитую солнцем улицу. – "Я просто буду делать свою работу – помогать маленькому Тимофею расти счастливым ребенком. В конце концов, как сложно может быть не влюбиться в холодного, отстраненного миллиардера, который воздвиг стену между собой и всем миром?" Она не могла знать, что судьба уже начала плести свою паутину, соединяя три одиноких сердца в узор, который никто из них не мог предвидеть. Она не могла знать, что этот день станет поворотным не только в ее карьере, но и в ее жизни – и в жизни человека, который сейчас стоял у окна своего кабинета на сорок втором этаже, держа на руках сына и задумчиво глядя вниз, на крошечную фигурку женщины в светлом костюме, уверенно шагающую навстречу будущему.