Могильщики Вселенной

Есть запахи, которые не выветриваются из памяти, сколько бы лет ни прошло. Для кого-то это запах детства — тёплый хлеб, мамины духи, свежескошенная трава. Для меня это запах горящего пластика и озона. Запах той ночи, когда могильщики пришли в наш квартал. Я вернулся с дежурства на узле связи в третьем часу. Помню, как долго возился с замком — пальцы замёрзли, а сенсор в очередной раз глючил, и я мысленно обещал себе, что в выходные наконец перепаяю контактную группу. Смешно. Мы всегда планируем чинить замки, когда судьба уже занесла над домом кувалду. Мира спала на диване, не дождавшись меня, — планшет с недочитанным романом светился у неё на груди, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Тесса сопела в детской в обнимку с плюшевым звездолётом, у которого она год назад отгрызла антенну и с тех пор упорно называла его «раненым». Я укрыл обеих, выпил холодного чаю прямо из носика заварника — Мира ненавидела эту привычку — и лёг, не раздеваясь. Разбудил меня не взрыв. Разбудила тишина. Нью-Гавань никогда не молчит: гудят магистрали энергосети, шелестят климатизаторы, где-то вечно бубнит чей-то головизор. А тут — ватная, глухая пустота, будто город накрыли колпаком. Я сел на кровати, и в это мгновение небо за окном лопнуло. Не метафора. Оно именно лопнуло — по чёрному куполу ночи расползлась трещина, из которой хлынула тьма гуще самой ночи, чернильная, живая. А потом из этой тьмы начали падать они. Трёхметровые фигуры приземлялись на крыши и мостовые беззвучно, как хлопья пепла, и распрямлялись — медленно, с хрустом, точно складные ножи. Дальнейшее память сохранила рвано, монтажной нарезкой. Вот я тащу Миру и Тессу к аварийному выходу. Вот стена гостиной складывается внутрь, и в проломе стоит существо с вытянутыми до колен руками и лицом, которое было бы человеческим, если бы человека сначала утопили, а потом заставили улыбаться. Вот Мира толкает мне в руки дочь и кричит: «Подвал!» — а вот уже кричу я, потому что серые пальцы, длинные, как садовые грабли, смыкаются на её плечах. Я не буду описывать, что было потом. Не потому, что не помню. Потому что помню слишком хорошо. Тессу я не удержал. На лестнице тварь взяла нас в два шага — я до сих пор просыпаюсь от ощущения, как детская ладошка выскальзывает из моей. Меня спасло то, что перекрытие рухнуло между нами: три дня спустя спасатели выкопали из-под плит инженера квантовой связи Алекса Кейна — целого, если не считать двух рёбер и всего остального, что не прощупаешь на рентгене. С тех пор прошло десять месяцев. Мир, который я знал, за это время окончательно превратился в арену кошмара. Несметные полчища могильщиков просачивались через разрывы между мирами, расползаясь по Карилю чернильными кляксами на карте умирающей планеты. Твари будто были слеплены из самых тёмных углов подсознания — первобытный страх, отрастивший себе конечности и три ряда зубов. Военные сводки первого месяца читались как некролог: мы потеряли половину планетарного контингента за первые сутки, вторую половину учили не геройствовать. Потому что могильщика невозможно убить. Раздроби его в фарш — и через неделю тот же самый фарш придёт к тебе с другой стороны континента, собранный заново и очень, очень злой. Хуже самих могильщиков была их некромантия. Каждый, кого твари не разрывали на месте, вставал мертвенником — с глазами, затянутыми молочной пеленой, и кожей в паутине чёрных вен. Наши друзья и соседи шли на штурм городов в извращённом параде, и самое подлое заключалось в том, что снайперам приходилось узнавать лица в прицеле. После третьей недели командование запретило вывешивать списки обращённых. После пятой — запретило слово «обращённые». В документах их проводили как «биологические единицы противника», и от этой канцелярской формулировки хотелось выть сильнее, чем от самих мертвенников. Держались мы только за счёт барьеров. Энергетические щиты городов переливались голубым при каждом ударе, шипели, плевались снопами искр — раненый зверь, огрызающийся из последних сил. Города превратились в осаждённые крепости, и жизнь внутри стала похожа на бесконечный фильм ужасов, где любой рассвет мог оказаться финальными титрами. Наши предки, четыре поколения назад приведшие колониальные корабли к Карилю, наверняка вертелись в криокапсулах своих орбитальных мавзолеев. Они летели сюда от перенаселённой Земли за тишиной и чистым небом. Тишину мы получили — кладбищенскую. Земля же за эти поколения превратилась в полулегенду из архивов: далёкая прародина, откуда мы притащили язык, старые фильмы, виски и привычку шутить, когда положено молиться. Как показали дальнейшие события, из всего багажа именно последнее оказалось самым живучим. Пока военные затыкали дыры в периметрах, лучшие умы колонии, запершись в лабораториях, рожали проект с громким названием «Теневая вселенная». — Мы строим космическую тюрьму для монстров, — объявил на общем брифинге профессор Элиас Харрис. Глаза его лихорадочно блестели от недосыпа и кофеина, а мятый халат выглядел так, будто в нём уже хоронили пару научных карьер. — Представьте лабиринт теней, по которому эти твари будут бродить вечно. Как туристы в древнем земном Лас-Вегасе — если верить архивам, оттуда тоже никто не выходил с деньгами и рассудком. Профессор был гением, и его вечный сарказм бесил многих. Но перечить ему не смел никто: именно его квантовые барьеры спасли последние островки цивилизации от полного истребления. Человеку, который держит над твоей головой зонтик во время метеоритного дождя, прощаешь даже манеру шутить на похоронах. Затея была отчаянной — всё равно что тушить лесной пожар садовым шлангом. Но когда выбор стоит между верной смертью и безумным планом, безумие начинает выглядеть на редкость здраво. Либо мы запрём монстров в теневом лабиринте, либо наша цивилизация сама станет тенью в чужих учебниках истории. По всей планете собирали особые отряды: рейдовыми ударами мы должны были выдворить тварей из нашего мира раз и навсегда. Я оказался в одном из них — не потому, что был лучшим бойцом или отчаянным героем. До вторжения я настраивал квантовые ретрансляторы и считал самым опасным приключением недели поход к начальству за новыми предохранителями. Но после той ночи выбор был предопределён. Мне не оставили ничего, что можно потерять, — а человек, которому нечего терять, либо спивается, либо записывается добровольцем. Я честно попробовал первое. Не пошло: у горя оказался слишком хороший иммунитет к алкоголю. Вечером накануне инструктажа я впервые увидел свою будущую пятёрку в сборе — в столовой третьего сектора, за столом у дальней стены, который старожилы базы почтительно обходили стороной. — Кейн? Инженер? — Ветеран с лицом, изрытым шрамами, как полигон воронками, смерил меня взглядом и подвинул поднос, освобождая место. — Садись. Ансгар Веттель. Но если назовёшь меня по имени в бою, я сделаю вид, что не слышу. Позывной — Бульдог. — Почему Бульдог? — спросил я, усаживаясь. — Потому что «Ансгар» в рации звучит как чихание, — пояснил долговязый парень напротив, орудуя вилкой в подозрительной серой массе, которую интендантство гордо именовало гуляшом. — Саймон Илмари, медик. Запомни моё лицо: скорее всего, оно будет последним, что ты увидишь в жизни. Статистически. — Обнадёживает. — Это моя работа — обнадёживать. — Саймон ткнул вилкой в мою сторону. — Вот, скажем, обезболивающего у нас на складе на четыре дня боёв. Хорошая новость: по статистике, дольше трёх дней рейда всё равно никто не живёт. Система сбалансирована. Бульдог хмыкнул, не отрываясь от еды: — Не слушай его, инженер. Илмари шутит, когда боится, а боится он всегда. Идеальный медик — рефлексы отточены круглосуточно. За дальним краем стола сидела женщина, которую я поначалу принял за спящую: она замерла над разобранным затвором снайперской винтовки, полузакрыв глаза, и её пальцы двигались по деталям так, как пианист касается клавиш перед концертом — не играя, вспоминая. Кара Линдт. За весь ужин она произнесла ровно одну фразу — когда Саймон в лицах изображал начальника интендантской службы, потребовавшего с него расписку за одноразовый жгут: — Жгут вернул? — Что? Он же одноразовый! Использованный! — Значит, распишешься дважды, — уронила Кара, и по столу прокатился хохот, а Бульдог смеялся так, что уронил кружку. Пятым за столом был Джереми Рейнольдс — здоровяк с добродушной физиономией деревенского пекаря и глазами человека, видевшего слишком много. Мы с ним прошли ад первой волны в одном сводном взводе и уцелели, что связало нас крепче любого родства. Джереми обладал двумя стратегическими запасами: неистощимым оптимизмом и заначкой настоящего земного виски, о местонахождении которой ходили легенды. — За знакомство полагается по глотку, — сказал он, оглядев стол, — но заначку я вскрою только в двух случаях. Если мы выживем — за победу. Если не выживем — значит, плохо спрятал, и её выпьют мародёры. Так что постарайтесь, парни. Из чистой жадности. Инструктаж назначили на утро, в тренировочном ангаре четвёртого сектора. Наш командир, капитан Торн — жилистый, будто свитый из корабельных тросов, со шрамом через всю щёку, похожим на бледную молнию на грозовом небе его лица, — вышел перед строем и поднял руку. На ладони блестел маленький диск размером с монету. — Ваша задача — установить вот такие метки для считывания сигнатуры демона, — объявил он. Голос капитана был хриплым от долгих лет командования и, если верить слухам, от когтей могильщика, однажды попытавшегося вырвать ему горло. Слухам верилось охотно: на шее Торна, чуть выше воротника, белели четыре параллельных рубца, и вопросов о них не задавали даже самые отмороженные новобранцы. Веснушчатый парень из соседней пятёрки — россыпь медных крупинок на бледном полотне лица — нервно поднял руку. — Да, рядовой? — Торн кивнул ему. — А как устанавливать? Нам что, на булавку их крепить, как значки? — Парень попытался спрятать дрожь в голосе за неуклюжей шуткой. Капитан усмехнулся, и шрам его искривился. На мгновение он стал похож на хищника, почуявшего слабину. — Хороший вопрос, боец. Смотрите внимательно. Торн нажал на кнопку, и по окружности диска с сухим щелчком выскочили лезвия — острые, как бритва, и такие же гостеприимные. Несколько бойцов невольно подались назад. — Кожа могильщиков толще брони старых вездеходов, и повесить на неё нашу «булавку» непросто, — капитан обвёл взглядом побледневшие лица. — Но мы позаботились об этом. Он взял со стойки винтовку и поднял над головой. Оружие выглядело гибридом футуристического гарпуна и снайперской винтовки — детище отчаяния и инженерного гения, причём отчаяния в конструкции было заметно больше. — В ваших винтовках есть вот такой механизм. — Торн поднёс диск к дулу, быстрым движением отстегнул часть ствола и зафиксировал метку. Раздался щелчок — звук захлопнувшегося капкана. Рядом с помостом стояла клетка, накрытая плотной тканью. Ткань шевелилась. Я сглотнул — горло разом пересохло, а в желудке свернулся ледяной ком. Догадаться, что внутри, труда не составляло. Торн рванул покрывало. Могильщика я видел не впервые, но каждая встреча пробирала до костей заново, будто организм отказывался привыкать из принципа. Существо напоминало вурдалака, которому конечности растянули на дыбе и забыли вернуть на место: руки до колен, полусогнутые ноги, три метра роста даже в сутулой стойке. Серую кожу покрывал узор из шрамов и странных символов, похожих на древние руны. Тварь оскалилась, обнажив клыкастую пасть — пугающе человеческую в своей мимике, — и уставилась на строй белыми, вылезающими из орбит глазами, в которых горел холодный, нечеловеческий интеллект. — Итак: могильщика невозможно убить, — продолжил Торн, и металл в его голосе пробирал до глубины души. — Эти существа не из нашего мира, и в нашем мире они не умирают насовсем. Раздробите его на молекулы — после «смерти» он возродится у себя и снова придёт убивать. Только уже с личными претензиями к тому, кто дробил. Могильщик в клетке издал низкий вибрирующий звук, до отвращения похожий на смех. Тварь понимала каждое слово — и находила нашу беспомощность забавной. Капитан шагнул к клетке. Существо дышало тяжело, с длинными паузами, и каждый выдох сопровождался облачком серого пара, воняющего серой и гнилью. Торн упёр дуло винтовки твари в грудь. — Наша задача... — начал он, и тут я не удержался. — Простите, сэр, — я почувствовал на себе раздражённые взгляды всей шеренги, — если они бессмертные, зачем им дышать? Торн повернулся ко мне. Единственный уцелевший глаз сузился, буравя меня стилетом. — Хороший вопрос, солдат. Может, привычка. Может, здесь им это зачем-то нужно. А может, это вовсе не дыхание, а способ жрать нашу реальность по кусочку. — Он выдержал паузу. — В любом случае, не наша забота. Наша забота — чтобы жрало оно её уже по другому адресу. Выстрел грянул оглушительно, эхо заметалось между металлическими стенами полигона. Могильщик заклокотал — звук был как скрежет металла по стеклу, усиленный в тысячу раз, — и рванулся прочь, но Торн в мгновение ока вонзил дуло с диском в точку попадания и нажал второй спусковой механизм. Диск завращался, выпустив лезвия, и начал вбуравливаться в серую плоть. Звук стоял отвратительный — смесь жужжания и хлюпанья, циркулярная пила, входящая в перезрелый арбуз. Несколько новобранцев позеленели; один отвернулся, и плечи его содрогались в беззвучных рвотных позывах. Саймон рядом со мной наблюдал за процессом с профессиональным интересом патологоанатома. — Красивый инструмент, — оценил он вполголоса. — Напомни мне никогда не падать на свой. Забавно, как судьба любит конспектировать наши шутки. Через несколько секунд Торн убрал дуло. Диск ушёл под кожу целиком, погрузился в глубину тела, оставив после себя лишь круглое отверстие, из которого сочилась чёрная маслянистая жидкость. — Чётко сработано, — заметил я, стараясь держать лицо, хотя нервный тик в уголке глаза выдавал меня с потрохами. — А теперь — всем внимание! — Торн взмахнул рукой, и несколько учёных в белых халатах, до того молча стоявших в стороне, как призраки в тумане войны, бросились к приборам. Аппарат, который они разворачивали вокруг клетки, представлял собой сплетение тонких металлических арок, усеянных мерцающими кристаллами. Между арками переливался туман неправильного фиолетового оттенка — цвет, которому глаз отказывался подбирать название. От установки шёл низкий, почти неслышимый гул, отдающийся зудом в зубных пломбах. — Готово! — отрапортовал один из учёных. Лицо его блестело от пота, а глаза за толстыми стёклами очков были расширены от адреналина и чистого научного восторга — той опасной его разновидности, из-за которой в лабораториях вешают таблички «Сначала подумай». Под ногами могильщика проступила тьма — круг жидкой черноты, поглощающей свет, — и начала затягивать существо, как трясина. Тварь отчаянно упёрлась, вцепилась в прутья тонкими, но чудовищно сильными пальцами, оставляя вмятины в металле. Тщетно. Мгла тащила её вниз с неумолимостью налоговой службы. — Важно! — выкрикнул капитан, перекрывая нарастающий гул. — Не допускать гибели существа при переходе! Если оно сдохнет здесь, процесс прервётся, и вся энергия портала высвободится разом. Поверьте на слово: вы не хотите знать, что будет потом. Те, кто узнал, поделиться впечатлениями уже не смогли. Крючковатые пальцы с жёлтыми ногтями — больше похожими на костяные кинжалы — медленно исчезали в черноте. Последним пропал оскаленный в беззвучном крике рот с тремя рядами зубов. Портал схлопнулся с тихим хлопком, оставив запах озона и лёгкую рябь в воздухе, как на потревоженной глади пруда. Повисла тишина. Кто-то из новобранцев нервно хихикнул. Я двинул локтем в бок Джереми: — Я стреляю, а ты впиливаешь эту шайтан-машину! Джереми расхохотался — громко, от души, так, что обернулось полстроя: — Хрен тебе! Я отсиживаюсь за камнями, а ты валишь этих ублюдков. А потом мы вскрываем заначку и отмечаем, что дожили до ещё одного заката. По глотку. Максимум по два. Виски у меня земной, а Земля, если ты не в курсе, далеко. — Эй, вы двое! — рявкнул Торн. — Хватит болтать! Это боевая операция, а не пикник. Шутить будете, если доживёте до завтра. Мы вытянулись по струнке и рявкнули в унисон: — Так точно, сэр! Но я успел заметить, как дрогнули уголки капитанского рта. Под маской сурового командира прятался человек, отлично понимающий цену этим минутам легкомыслия в океане ужаса. Возможно, единственная валюта, которая ещё не обесценилась. После демонстрации нас официально расписали по пятёркам — оптимальный размер рейдовой группы, как объяснил Торн. Нам с Джереми повезло: мы попали в один состав с Бульдогом, Карой и Саймоном. Судя по тому, как Бульдог, услышав об этом, молча пожал нам руки, а Саймон достал блокнот и вычеркнул из какого-то списка две фамилии, — везение оценили обе стороны. — Что за список? — не выдержал я. — Люди, за которых я не хотел бы отвечать перед их мамами, — невозмутимо ответил медик. — Ты вычеркнут. У тебя мамы нет. Прости, чёрный юмор. — У нас у всех теперь чёрный юмор, — сказал Бульдог. — Другого на складе не выдают. Неделя подготовки выжала из нас всё. Подъём в четыре тридцать, и до заката — полигон: отработка связки «выстрел — фиксация метки» на механических манекенах, которые инструкторы любовно прозвали «покойничками». Манекены дёргались на гидравлике, имитируя рывки могильщика, и норовили заехать тебе манипулятором в челюсть точно в момент установки диска. К третьему дню я научился уворачиваться. К четвёртому — уворачиваться и попадать. К пятому инструктор, наблюдавший за моей работой, впервые не выругался, что по местным меркам приравнивалось к ордену. — В поле думать будет некогда, — повторял Торн, расхаживая вдоль огневого рубежа. — Перед тобой три метра голодной вечности, и у тебя полторы секунды. Кто целится дольше — целится в последний раз. Тело должно решать раньше головы: голова у солдата — самый медленный орган. — Он покосился на Саймона, который в этот момент промазал по «покойничку» с восьми метров. — А у некоторых ещё и самый бесполезный. — Я медик, сэр! — оскорбился Саймон. — Моё оружие — скальпель и доброе слово! — Вот и молись, чтобы могильщик оценил доброе слово. Говорят, они как раз питаются последними словами. Повторить упражнение! Кара на стрельбище работала так, что вокруг её сектора собирались зрители. Она не целилась в привычном смысле — она будто заранее знала, где окажется мишень, и просто ждала её там с пулей наготове. Однажды Бульдог спросил, где она так выучилась. Кара долго молчала, разбирая затвор, потом уронила: — Отец — егерь. Возил меня на отстрел хищников с шести лет. — И как, пригодилось? — хмыкнул Бульдог. — Хищники поменялись. Правила те же. — Она защёлкнула затвор. — Не стреляй, пока не готов копать могилу. — Мрачновато для девиза. — Зато честно. Такие отряды формировались по всей планете. Удар назначили через неделю, и атмосфера на базе наэлектризовалась смесью страха и надежды. В столовой, в бараках, в душевых — везде говорили только об операции. Кто-то молился. Кто-то писал прощальные письма. Кто-то напивался до беспамятства, выторговывая у реальности хоть несколько часов забвения. За два дня до выступления, глубоко за полночь, я вышел на техническую галерею над ангаром — единственное место на базе, где можно было побыть одному и посмотреть на небо, не думая, что оно в любой момент может лопнуть. Джереми уже был там: сидел на ящике из-под боеприпасов и вертел в руках фляжку. Пустую — по звуку. — Не спится, инженер? — Тренируюсь. — Я опустился рядом. — Говорят, на том свете со сном вообще беда. — Мрачнеешь, Кейн. Раньше ты шутил веселее. — Раньше у меня было перед кем. Джереми не стал изображать соболезнования — за это я его и ценил. Он просто помолчал ровно столько, сколько нужно, а потом протянул мне фляжку: — Пустая. Но подержи. Помогает. Я подержал. Как ни странно, помогало. — Знаешь, о чём я думаю? — Джереми откинулся назад, глядя на дрожащее над городом марево барьера. — У меня в Порт-Весте сестра с двумя пацанами. Младший всё спрашивает в письмах, правда ли, что дядя Джереми убивает монстров. А я ему вру, что правда. Потому что написать «дядя Джереми втыкает в монстров булавки и молится, чтобы сработало» — рука не поднимается. — После операции сможешь написать правду. «Дядя Джереми выселил монстров с планеты». Звучит. — Звучит как работа коммунальной службы. — Он хмыкнул. — Впрочем, знаешь... я согласен. Пусть будет коммунальная служба. Пусть будет самая скучная формулировка во вселенной — лишь бы в конце стояла точка, а не многоточие. Он поднялся, хлопнул меня по плечу и уже в дверях обернулся: — И вот ещё что, Алекс. Если со мной что — заначка под третьей плитой за генераторной. Только сестре ни слова, что я хранил виски лучше, чем семейные фотографии. Я же каждую ночь лежал без сна, глядя в потолок казармы, и потолок услужливо крутил мне одну и ту же плёнку: чёрные силуэты на фоне горящего дома, ладошка, выскальзывающая из руки. И я клялся себе — беззвучно, одними губами, как молитву, в которую почти не веришь, — что сделаю всё, чтобы никто больше не досмотрел эту плёнку до конца. Мы знали: это последний шанс спасти мир. И мы были готовы заплатить за билет любую цену. Но одно не давало мне покоя, зудело занозой под черепом все семь ночей до выступления. Могильщик в клетке — перед тем как чернота сомкнулась над ним — посмотрел прямо на меня. Не на Торна с его винтовкой. Не на учёных с их аппаратом. На меня, стоявшего в третьей шеренге, одного из сотни одинаковых солдат. И в его белых глазах читалось нечто большее, чем животная ярость. Там было узнавание. В последнюю ночь перед операцией мне впервые приснился тот сон. Небо цвета запёкшейся крови с прожилками пурпура. Искривлённые башни, тянущиеся к пустоте под невозможными углами. И голос — тихий, на самой границе слуха, выговаривающий моё имя на языке, которого не существует. Я проснулся за секунду до подъёма, с колотящимся сердцем и странным ощущением в левой ноге — будто под кожей, глубоко, у самой кости, что-то ждало. Тогда я списал это на нервы. Зря.