Глава 2. Операция «Теневая вселенная»

Неделя пролетела как один день. Каждое утро нас поднимали затемно и гоняли до седьмого пота, вбивая движения в мышечную память. Командиры орали, что в поле, когда перед тобой три метра голодной вечности, думать будет некогда, — и были правы. Я видел записи с камер погибших отрядов: могильщики рвали опытных солдат, которые целились на полсекунды дольше положенного. Полсекунды. На гражданке за это время не успеваешь даже дочитать рекламный слоган. Здесь за полсекунды успевали умереть.

За день до наступления нас собрали в главном ангаре на финальный инструктаж профессора Харриса.

Я пришёл раньше срока — бессонница выгнала меня из казармы за час до подъёма — и потому оказался единственным свидетелем сцены, которая тогда показалась мне неважной. У служебного входа в ангар, за приоткрытой дверью аппаратной, спорили двое. Голос Харриса я узнал сразу — его сарказм не спутаешь ни с чем, даже когда профессор злится:

— ...я всего лишь говорю, что калибровочная частота смещена. Кем-то. Вручную. И мне интересно, кем — потому что кроме нас двоих доступа к контуру нет ни у кого.

Второй голос был женским — ровным, мелодичным, со странным акцентом, будто человек выучил язык идеально, но по учебнику, написанному для другого горла:

— Смещение в пределах погрешности, профессор. Вы не спали шестьдесят часов. Усталость превращает учёных в конспирологов.

— Усталость превращает учёных в мертвецов, дорогая моя, а в конспирологов их превращают необъяснимые поправки в моих собственных расчётах.

— Ваших? — В голосе прозвучало что-то, что я тогда принял за иронию. — Разумеется, профессор. В ваших.

Дверь распахнулась, и мне пришлось сделать вид, что я увлечён изучением доски объявлений. Мимо прошла женщина, которую я раньше на базе не видел, — и, признаюсь, забыть её после этого было уже невозможно.

Она была красива той холодной, отстранённой красотой, что больше пристала мраморной статуе, чем живому человеку. Короткие серебристые волосы обрамляли бледное лицо с острыми чертами, а глаза были такого светло-голубого оттенка, что казались почти прозрачными. Она скользнула по мне взглядом — так смотрят не на человека, а на показания прибора — и прошла дальше. Шагов я не услышал. Пол в ангаре был металлический, гулкий, мои ботинки грохотали по нему, как товарный состав, а она шла беззвучно, будто весила не больше собственной тени.

Через час, на брифинге, я узнал её имя.

— Завтра, в пять ноль-ноль, все отряды одновременно выступят для проведения операции «Теневая вселенная», — начал Харрис. Белый экран за его спиной отбрасывал призрачное свечение на измученное лицо, делая профессора похожим на одного из мертвенников, что бродили за барьером. — Вы должны понимать: это не просто военная операция. Это самый масштабный научный эксперимент в истории человечества. И, в отличие от прочих моих экспериментов, повторить его в случае неудачи будет некому.

Аудитория держала гробовую тишину. Я сидел в третьем ряду рядом с Джереми, который выстукивал пальцами по колену рваный ритм. Ритм совпадал с моим сердцебиением — быстрым и тревожным.

— Мы создали нестабильный пространственный карман между измерениями, — продолжил Харрис, разворачивая голограмму: пузырь, плавающий между двумя плоскостями, как капля масла между слоями воды. — Метки, которые вы установите на могильщиков, создадут якорные точки. По ним мы направим тварей именно туда — всех разом, одним слитным переходом.

— Познакомьтесь: моя аспирантка Эрика Шоу, — профессор кивнул на женщину с серебристыми волосами, поднявшуюся на помост. — Именно её расчёты позволили стабилизировать портал на время, достаточное для операции.

Эрика слегка наклонила голову. Её взгляд поплыл по рядам солдат с выражением, которое я не сумел расшифровать, — любопытство, сожаление и что-то третье, от чего мне захотелось проверить, застёгнут ли ворот.

— Спасибо, профессор, — произнесла она, и её мелодичный, странно акцентированный голос разнёсся по залу без всякого микрофона. — Хочу подчеркнуть: теоретически операция положит конец вторжению. Однако...

Она сделала паузу, и мне показалось, что температура в ангаре просела на пару градусов. Позже я узнал, что показалось не мне одному. А ещё позже — что не показалось.

— Однако мы имеем дело с областью науки за пределами нашего понимания. Мы создаём сложную пространственно-временную конструкцию, которая будет существовать параллельно вашей реальности.

«Вашей». Не «нашей» — «вашей». Я зацепился за это слово, как рукав цепляется за гвоздь, но тут же одёрнул себя: акцент, оговорка, у страха глаза велики.

Её глаза на мгновение встретились с моими, и что-то холодное коснулось сознания — так в детстве прикасаешься языком к металлу на морозе, из чистого любопытства, о котором тут же жалеешь.

— У каждого действия есть последствия, — продолжила она. — Иногда непредвиденные. Открывая двери между мирами, будьте готовы к тому, что через них может пройти нечто большее, чем вы способны вообразить.

Я наклонился к Джереми:

— Она нас настраивает или отпевает?

— Учёные, — пожал плечами Джереми. — Они всегда говорят загадками. Это как медицинская латынь: чем непонятнее, тем дороже консультация.

Харрис откашлялся, возвращая себе аудиторию:

— Моя коллега имеет в виду, что операция требует максимальной точности. Дисциплина и протокол — вот ваши боги на ближайшие сутки. Молиться остальным можете в свободное от протокола время.

Остаток брифинга съели технические детали. Мой взгляд то и дело возвращался к Эрике: она стояла неподвижно, как выключенный механизм, и лишь глаза её медленно скользили по залу, словно она искала что-то. Или кого-то.

Мне очень хотелось верить, что не меня.

Утро операции выдалось серым и беззвучным. Небо на востоке едва начало светлеть, когда пять транспортёров нашего подразделения выскользнули из ворот базы. Машины плыли над разбитой дорогой, антигравитационные подушки испускали мягкое голубое свечение, и в этом свечении утренний туман шевелился, как живой.

Маршрут вёл через окраину Нью-Гавани — мёртвый квартал, оставленный за внешним контуром барьера. Я смотрел в смотровую щель и жалел об этом ровно с того момента, как разглядел первую фигуру.

Мертвенники не прятались. Им незачем. Они стояли вдоль улиц редкой шеренгой — десятки серых силуэтов с молочно-белыми глазами, — и поворачивали головы вслед колонне с механической синхронностью подсолнухов, следящих за солнцем. Они не атаковали: без приказа могильщиков мертвенники впадают в подобие спячки. Просто стояли. Просто смотрели.

А потом я увидел его. Возле покосившейся остановки, в драном свитере, который я узнал бы из тысячи, потому что этот свитер годами маячил через забор от моего дома. Оскар Линдгрен. Старик-сосед, ворчун и золотые руки, который прошлым летом учил Тессу чинить велосипедную цепь и нарочито строго приговаривал, что руки у неё растут правильнее, чем у отца.

Теперь у Оскара были белые глаза и чёрные вены, ползущие по шее паутиной. Когда наш транспортёр поравнялся с остановкой, он повернул голову — плавно, как башня орудия, — и на одно невыносимое мгновение мне почудилось, что в мёртвом лице проступило узнавание.

— Не смотри, — тихо сказал Бульдог, не поворачиваясь. Он сидел напротив и видел моё лицо. — Первое правило мёртвого квартала: не ищи знакомых. Найдёшь — они начнут приходить по ночам. У меня таких ночных гостей уже взвод. Полного штата не пожелаю никому.

— Это был мой сосед.

— Это был могильщицкий инструмент, надетый на твоего соседа, — отрезал Бульдог. — Сосед умер. Инструмент мы сегодня выключим. Смотри на это так, инженер, иначе не доживёшь до обеда. — Он помолчал и добавил чуть мягче: — А за соседа отомстишь. Это, говорят, помогает. Врут, конечно. Но помогает верить, что помогает.

Я отвернулся от щели и в десятый раз принялся проверять винтовку. Магнитные рельсы в стволе тлели тусклой синевой, подсумки набиты зарядами, диск-маркер сидел в креплении надёжно, как зуб в челюсти.

— Эй, Алекс, — Джереми вывел меня из оцепенения. — Как думаешь, сколько тварей нам достанется?

— Разведка насчитала в скоплении около трёх десятков. По шесть на пятёрку.

— Шесть, — Саймон загнул пальцы. — Отлично. У меня как раз шесть ампул противошокового. Совпадение? Не думаю. Вселенная намекает, что расход пойдёт один к одному.

— Вселенная намекает, что тебе пора заткнуться, — беззлобно проворчал Бульдог. — Главное не количество, а размещение. Метка встала криво — считай, потратил жизнь на сувенир твари.

Кара молча кивнула, продолжая полировать ствол винтовки. Она вообще редко открывала рот, но уж если открывала — попадала точнее, чем из оптики.

— А что, если... — Саймон нервно размял пальцы, — что, если вся эта затея с теневым миром провалится? У нас есть план Б?

— План Б? — Бульдог ухмыльнулся во все шрамы. — Конечно. Умереть с честью.

— А план В?

— Умереть без чести, но с огоньком. Выбирай заранее, в бою касса не работает.

Транспортёр вдруг встал как вкопанный, швырнув нас друг на друга. Снаружи ударили крики и выстрелы.

— Какого чёрта? — Торн вскочил. — До зоны контакта ещё восемь километров!

Рация на его поясе захрипела:

— Всем отрядам! Могильщики прорвали периметр! Атакуют колонну! Повторяю — атакуют колонну! Они... они будто знали маршрут!

Мы переглянулись. Это было невозможно. Откуда безмозглым тварям знать о секретной операции, маршруты которой утвердили за шесть часов до выхода?

— Все на выход! Боевое построение «Альфа»! — рявкнул Торн, и мы посыпались из транспортёра в предрассветную мглу.

От увиденного я на мгновение врос в землю. Вместо трёх десятков могильщиков на нас катилась армада. Сотни серых фигур шли волной через туман, бледные глаза светились в полумраке гнилушками, длинные руки тянулись вперёд, и весь горизонт шевелился, как потревоженный муравейник.

— Сектора огня! — заорал Торн. — Первая пятёрка — левый фланг! Вторая — центр! Третья — правый!

Мы впятером заняли позицию за перевёрнутым транспортёром и открыли огонь. Разгонные винтовки выплёвывали заряженные частицы, чертившие в воздухе голубые трассы. Заряд, входя в могильщика, взрывался внутри фонтаном энергии — тварь отшвыривало, корёжило, замедляло. Но не убивало. Убить их было нельзя, и в этом заключалась вся гнусная арифметика сегодняшнего утра.

— Их слишком много! — Джереми перезаряжался, не глядя, руки работали сами. — Мы не удержим сектор!

— Тогда заберём с собой столько, сколько унесём! — Бульдог оскалился, и шрамы сложились в жуткое подобие улыбки. — Кейн! Ты и я — вперёд с маркерами. Остальные — прикрытие! Илмари, если во мне появятся лишние дырки — заштопаешь. Линдт — всё, что шевелится в мою сторону, должно шевелиться медленнее.

— Уже, — сказала Кара, и где-то в тумане могильщик, которого никто из нас ещё не видел, кувыркнулся через голову с развороченным коленом.

Я активировал диск и рванул за Бульдогом из-за укрытия. Мир сузился до коридора: оглушённая тварь в тридцати метрах, грязь под ботинками, собственное дыхание в ушах.

Дальше всё пошло как в замедленной съёмке. Бульдог добежал до поверженного могильщика первым и вонзил маркер ему в грудь — диск взвыл, лезвия вгрызлись, тварь забилась. Я свернул ко второму, который корчился на земле после попадания Кары.

И тут краем глаза я зацепил неправильное.

Один из могильщиков двигался не так, как остальные. Он не пёр вперёд слепым тараном — он стоял на гребне невысокого холма, чуть в стороне от волны, и поводил рукой, как дирижёр. И туда, куда указывала рука, волна поворачивала. Твари обтекали наши сектора огня, находили стыки, били в швы между пятёрками — армия безмозглых вдруг заиграла, как оркестр.

И на одно мгновение мне показалось, что глаза дирижёра горят не белым.

Золотым.

Этой секунды замешательства хватило с лихвой. Могильщик, к которому я бежал, ожил рывком — слишком быстро, слишком собранно для оглушённого — и длинная рука врезалась мне в грудь, отправив в короткий незапланированный полёт.

Я грохнулся на спину, винтовка отлетела в грязь. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами заплясали чёрные точки. Я приказал телу встать. Тело прислало отказ.

Могильщик навис надо мной. Застывшее в гримасе лицо опустилось к моему вплотную — я ощутил холодное зловонное дыхание, серу и гниль, и три ряда зубов раскрылись с влажным щелчком.

«Вот и всё», — отстранённо подумал я. Странно, о чём думаешь в такие секунды. Я думал о том, что так и не перепаял контактную группу дверного замка.

Выстрел ударил над самым ухом. Заряд вошёл могильщику в затылок, тварь дёрнулась и рухнула — прямо на меня, впечатав в грязь центнером мёртвого веса.

— Алекс! — Джереми. Живой, орущий, прекрасный. — Держись, дружище!

Я упёрся в тушу, пытаясь спихнуть её, — с тем же успехом можно отжимать от себя рухнувшую стену. И тут левую ногу прошило болью — острой, сверлящей, ни на что не похожей. Что-то вгрызалось в мою плоть, прожигая её изнутри.

Я скосил глаза — и ужас накрыл меня раньше понимания. Диск-маркер, вылетевший при падении из крепления, лежал под моим бедром. Активированный. Лезвия уже нашли ткань комбинезона, прошли её, как бумагу, и теперь с деловитым жужжанием углублялись в мышцу — механизм, созданный пробивать шкуру толще брони, работал по человеческому мясу играючи, почти лениво.

«Красивый инструмент. Напомни мне никогда не падать на свой».

Судьба, как я и говорил, конспектирует.

Я закричал. Волны агонии шли одна за другой, диск ввинчивался глубже, и мир начал стремительно выцветать по краям. Последним, что выхватило гаснущее сознание, был могильщик на холме. Золотоглазый стоял неподвижно среди бушующего боя и смотрел прямо на меня — через сотню метров, через дым и трассы выстрелов, безошибочно, как смотрят на давно ожидаемую посылку.

И я готов поклясться: прежде чем темнота сомкнулась, он кивнул.

Возвращение было похоже на всплытие с большой глубины — медленное, слоями, с давлением в ушах. Голова раскалывалась, левая нога пульсировала тупой, глубокой болью, будто внутри бедра поселилось второе сердце.

— Он очнулся! — голос Джереми.

Я разлепил глаза. Надо мной висели три лица: Джереми — небритый, с воспалёнными глазами; капитан Торн — мрачный, как приговор; и Эрика Шоу. Вот на её лице не было ни усталости, ни тревоги. Было выражение, с которым смотрят на интересный результат анализа.

— Как ты? — Джереми был перемазан грязью и чужой кровью, но улыбался.

— Жив... вроде, — прохрипел я. Горло драло, как после наждака. — Что с ногой?

Торн и Эрика переглянулись.

— У нас проблема, Кейн, — начал капитан. — Диск-маркер, который предназначался могильщику... он в твоей ноге. И мы не можем его извлечь.

Я дёрнулся посмотреть, но Джереми мягко придавил меня за плечо:

— Лежи, дружище. Врачи говорят, любое резкое движение может активировать эту дрянь.

Эрика шагнула ближе. Светлые глаза изучали меня с интересом, от которого хотелось накрыться одеялом с головой, как в детстве.

— Технически вы теперь аномалия, мистер Кейн, — произнесла она. — Диск настроен на создание якоря в теневое измерение. Но он внедрён в человека, а не в могильщика, и процесс идёт... нестандартно.

— Что это значит? — Слово «аномалия» из её уст прозвучало как «экспонат».

— Это значит, — вмешался Торн, — что ты теперь связан с теневым миром. И никто на этой базе не знает, что будет дальше.

Эрика склонилась ко мне. От неё не пахло ничем. Совсем. В госпитале, где воздух состоит из антисептика, крови и страха, она была обонятельной дырой, пустым местом, и мой затылок отметил это раньше, чем разум.

— Вы чувствуете что-нибудь необычное? Голоса? Видения?

Я собрался ответить «нет» — и осёкся, поняв, что совру. С момента пробуждения на самой периферии сознания что-то присутствовало. Не звук, не образ — присутствие. Так чувствуешь спиной чужой взгляд в пустой комнате.

— Я... не уверен, — выдавил я наконец.

Эрика выпрямилась. По её лицу скользнула тень улыбки — быстрая, как блик на лезвии.

— Интересно. Очень интересно. — Она повернулась к Торну: — Мне нужно доложить профессору Харрису. Это может изменить все наши планы.

Когда дверь за ней закрылась, я вцепился в руку Джереми:

— Что было после того, как я отключился? Операция...

Джереми покачал головой, и по одному этому движению я понял всё раньше слов:

— Провал, дружище. Полный. Твари знали о нашем плане — знали маршруты, время, построение. Из пятидесяти бойцов отряда вернулись восемнадцать.

Он замолчал. Я ждал, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Бульдог погиб, Алекс.

Слова упали, как плиты. Я закрыл глаза и увидел его — со шрамами, сложенными в ухмылку, с вечным «инженер» вместо имени.

— Как?

— Прикрывал отход второй пятёрки. Встал в проходе между транспортёрами и держал его, пока раненых грузили. — Джереми сглотнул. — Знаешь, что он крикнул напоследок? Твари пёрли на него стеной, а он орал: «Куда без очереди?! Записывайтесь у медика, приём по одному!» — Джереми издал звук, средний между смешком и всхлипом. — Держал проход девяносто секунд. Медики говорят, этого хватило на шестерых раненых. Он разменял себя на шестерых и ещё успел пошутить. Ансгар Веттель, чтоб его.

— Кара?

— Жива. Тяжёлая. Обе ноги. — Джереми потёр лицо ладонями. — Она сняла дирижёра твоего... то есть пыталась. Говорит, всадила ему заряд точно в голову — а он даже не упал. Постоял, посмотрел на неё и ушёл в туман. После этого твари отхлынули. Как по команде.

Я сжал кулаки, и бессильная ярость прокатилась по телу горячей волной:

— А другие отряды?

— То же самое по всему периметру, — Торн смотрел в стену. — Они ждали нас, Кейн. Везде. Операция, которая должна была стать спасением, стала бойней.

Я вспомнил золотоглазого на холме. Дирижёрский взмах руки. Кивок.

— Сэр, во время боя я видел странное. Один из могильщиков вёл себя иначе. Он руководил остальными. Координировал.

Торн нахмурился:

— Исключено. Они действуют инстинктивно, роем.

— Я знаю, что видел. У него были золотые глаза. Не белые — золотые. И Кара подтвердит: она в него стреляла.

Джереми и Торн обменялись взглядами, значение которых мне не понравилось.

— Ты ударился головой, Кейн, — сказал капитан, но в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало сомнение. — Отдыхай. Поговорим позже.

Ближе к вечеру пришёл Саймон. Он ввалился в палату с видом человека, который двое суток не садился, и рухнул на стул для посетителей так, будто стул был последним союзником в этой войне. Правая рука медика была забинтована от запястья до локтя.

— Не спрашивай, — предупредил он, перехватив мой взгляд. — Ладно, спрашивай. Мертвенник. Укусил. Меня, медика, при исполнении. Есть в этом какая-то вселенская бестактность, тебе не кажется? Это как ограбить попа во время исповеди.

— Заражение?..

— Не-а. Обращает только некромантия могильщиков, укус мертвенника — просто грязная рана. Двадцать швов и укол от столбняка. — Он побарабанил пальцами здоровой руки по колену. — Я ставил Веттелю жгуты. Оба. Он в это время давал мне советы, как правильно ставить жгуты. Представляешь? Лежит, из него жизнь уходит вёдрами, а он мне: «Туже, Илмари, туже, это тебе не бантик на подарке». — Саймон замолчал, и что-то в его лице разъехалось, как плохо пригнанная маска. — Я затянул туже. Не помогло.

— Ты сделал всё, что мог.

— Все так говорят. Знаешь, что самое паршивое в моей профессии? Фраза «сделал всё, что мог» — это некролог, а не оправдание. — Он поднялся, шатнувшись, и уже у двери обернулся: — Кстати, тебя вычеркнули из моего списка вторично. Теперь ты в другом списке — «пациенты, которых я обязан дотащить до старости назло статистике». Поздравляю с переводом. Отбой, инженер.

Они ушли. Я остался один в полутёмной палате, наедине с гудением приборов и вторым сердцем, пульсирующим в бедре. Я попробовал пошевелить левой ногой — и вместе с болью пришло странное онемение, будто нога теперь принадлежала не только мне. Будто мы владели ею в долях, и мою долю потихоньку выкупали.

И тут я услышал это.

Шёпот на самой границе восприятия. Слова на языке, которого я не знал, — но смысл просачивался в меня напрямую, минуя перевод, как холод просачивается сквозь одежду:

«Скоро, человек. Скоро ты увидишь правду».

Я рывком сел на кровати, обшаривая глазами палату. Пусто. Мониторы, капельница, серый прямоугольник окна.

И только в дверном проёме, за матовым стеклом, стоял силуэт. Неподвижный, тонкий, с коротко стриженной головой. Стоял так, как стоят не первые секунды — как стоят давно.

Я не слышал, когда она подошла. Я вообще ни разу не слышал, как она подходит.

Секунду спустя стекло опустело — силуэт исчез без единого звука, и лишь лампа в коридоре моргнула, будто её на мгновение заслонили.

Я больше не был один. Что-то жило теперь внутри меня, связанное с диском в ноге, — и оно ждало. А снаружи, по эту сторону реальности, ждало что-то ещё. И я пока не знал, которое из двух пугало меня сильнее.

Я не знал тогда и другого: ад, который мы пережили этим утром, был лишь прологом. Совсем скоро мне предстояло оказаться по ту сторону реальности — в месте, откуда не возвращаются.

В месте, которое мы создали своими собственными руками.

По крайней мере, так нам сказали.