Глава 8. Марина
Артем стоял в темном коридоре с фотографией в руке и не мог заставить себя моргнуть, будто движение века могло стереть то, что он уже увидел.
Две девушки на выцветшем снимке смеялись, обнявшись у какой-то невысокой ограды, за спиной у них темнела вода залива, точь-в-точь такая же, как за окнами его собственного дома. Одна из них была Вера, моложе на несколько лет, с той же прямой спиной и тем же упрямым разворотом плеч. Вторая, чуть выше ростом, чуть старше, смотрела в камеру с озорной, царапающей узнаванием улыбкой.
Людмила Сергеевна забрала у него снимок бережно, будто он был живым и мог простудиться на сквозняке, и прижала к груди.
— Ее звали Марина, — сказала она тихо. — Старшая. Верина сестра.
— Расскажите, — попросил Артем, и голос вышел чужим, севшим. — Все. Сейчас.
Женщина опустилась на банкетку у входной двери, как будто ноги отказались держать ее дальше стоя.
— Твой дед дружил с моим мужем. Не по бизнесу, по-настоящему, они вместе служили, потом вместе поднимали дело, только твой Николай Артемович вырос в олигарха, а мой Сережа остался инженером на его же заводе. Дед твой всегда говорил, что хочет, чтобы наши семьи однажды стали одной. Марине было пятнадцать, тебе двадцать, вы даже пару раз виделись на дедовской даче, ты, конечно, не помнишь, тебе это было неинтересно.
Артем молчал. В памяти действительно всплыло что-то смутное: летняя терраса, чужой смех за забором, отцовский голос, зовущий его обратно к гостям.
— Когда Марине исполнилось двадцать два, а тебе двадцать семь, дед позвал наши семьи и сказал прямо: хочет видеть вашу свадьбу. Не заставлял, предлагал, но так, что все понимали цену отказа. Марина не была против, она вообще редко была против чего-либо, добрая была девочка, не то что эта, — Людмила Сергеевна кивнула в сторону улицы, туда, где недавно уехала карета скорой помощи, и в голосе ее впервые за вечер прозвучало что-то похожее на нежность. — Помолвку не объявили официально, готовились, ждали, пока Марина закончит институт. А потом у нее началось. Сердце. То же самое, что у Сони теперь, только тогда никто не знал, что это семейное, никто не проверял вовремя.
— Она умерла, — сказал Артем. Не спросил.
— Три года назад. Приступ ночью, дома, я спала в соседней комнате и не услышала. — Людмила Сергеевна закрыла глаза. — Твой дед не пережил этого и полугода. Все говорили — сердце, инфаркт, но я знаю, что это было горе. А ты в это время сидел в Лондоне, заканчивал какой-то свой проект, и на похороны Марины не приехал, потому что тебе никто не сказал. Твоя мать решила, что незачем тебя расстраивать перед важной сделкой.
Артем почувствовал, как что-то внутри груди сжалось в тугой, ледяной узел.
— Тамара знала?
— Тамара знала все с самого начала. — Людмила Сергеевна впервые посмотрела ему прямо в глаза. — И когда твой дед вписал в завещание условие про невесту, про дом, за который поручится совет, он думал о Марине. Он умер, так и не узнав, что ее больше нет, ему не сказали, берегли. Юристы просто оставили формулировку как была. Он хотел, чтобы ты женился на девочке из нашей семьи. Он не знал, что выбирать больше не из кого.
— Кроме Веры.
— Кроме Веры, которая понятия не имеет об этом уговоре и которая убьет меня, если узнает, что я рассказала тебе раньше, чем ей. — Людмила Сергеевна поднялась, и в этом движении была вдруг вся ее усталость разом. — Я не говорила ей про Марину и тебя, потому что не хотела, чтобы моя младшая дочь чувствовала себя чьей-то заменой. Она и так всю жизнь донашивает не только Сонину болезнь, но и мой страх. А в тот вечер, когда ты схватил ее с подноса перед двумя сотнями людей, я узнала об этом из новостей и полночи проплакала, потому что мир, оказывается, страшнее любых совпадений.
Телефон Артема завибрировал в кармане, резко и требовательно. Сообщение от неизвестного номера, оказавшегося диспетчерской скорой: пациентку доставили в детский кардиоцентр на Крестовском, состояние стабильно тяжелое, требуется присутствие законного представителя.
— Едем, — сказал Артем, уже открывая входную дверь. — Я отвезу вас. Быстрее любого такси.
Дорога заняла одиннадцать минут, которые Артем не запомнит потом никогда, только руки на руле, белые костяшки и голос Людмилы Сергеевны, тихо повторяющей что-то похожее на молитву на заднем сиденье.
Вера ждала в коридоре у реанимации, обхватив себя руками, все еще в вечернем платье, безнадежно измятом и странно неуместном среди больничной белизны. Увидев мать, она бросилась к ней, и они обнялись коротко, отчаянно. Потом взгляд Веры поднялся выше и наткнулся на Артема.
— Что ты здесь делаешь? — В голосе не было благодарности. Только острая, вымотанная настороженность. — Твоя война с братом еще не закончена. Езжай спасай свою империю, здесь тебе делать нечего.
— Вера. — Он шагнул к ней, и что-то в его лице заставило ее замолчать. — Твоя мать рассказала мне про Марину.
Имя упало между ними, как камень в стоячую воду. Вера побледнела так резко, что Артем невольно поймал ее под локоть, но она вырвалась.
— Что ты сказал?
— Про твою сестру. — Он достал фотографию, все еще теплую от его рук, и протянул ей. — Мой дед хотел, чтобы я женился на ней. Много лет назад. Я не знал. Клянусь тебе, я узнал это полчаса назад, в твоей же прихожей, от твоей матери.
Вера смотрела на снимок так, будто видела призрака. Пальцы задрожали.
— Откуда это у тебя? — Она развернулась к матери. — Ты хранила ее фотографию все это время и молчала? Ты знала, что дед Артема хотел выдать ее замуж за него, и ни разу, ни разу за три года не сказала мне ни слова?
— Я хотела тебя защитить, — прошептала Людмила Сергеевна.
— От чего? От правды? — Голос Веры сорвался на крик, эхом отразившийся от больничного кафеля, и дежурная медсестра за стойкой предостерегающе подняла голову. Вера заставила себя понизить тон, но ярость в нем не исчезла, только сжалась плотнее. — Я три месяца играла роль его невесты. Три месяца изображала любовь на публику, а ты знала, что где-то в договоре, который подписали еще до моего рождения, стоит имя моей сестры. Я не подделка какой-то абстрактной идеи, мама. Я подделка ее.
— Ты не она, — тихо сказал Артем. — Я вообще не знал о ее существовании до сегодняшнего вечера. То, что происходит между нами, не имеет к твоей сестре никакого отношения.
— Откуда тебе знать, Артем? — Вера повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы, которые она отказывалась проливать. — Может, ты полюбил не меня. Может, ты просто наконец получил то, что тебе было завещано, только с опозданием на три года и с другим лицом. Как я теперь это отличу? Как ты сам это отличишь?
Он не успел ответить: из дверей реанимации вышел врач, снимая маску, и все трое одновременно замерли.
— Тихонова, — сказал он, оглядывая коридор. — Кто здесь родственники Софьи?
— Я. — Вера шагнула вперед, забыв про все остальное. — Как она?
— Мы стабилизировали ритм, ночь она переживет. — Врач вздохнул, и в этом вздохе было ровно столько облегчения, сколько нужно, чтобы не спугнуть его раньше времени. — Но сегодняшний приступ показал то, чего мы боялись после первых анализов. Аритмия прогрессирует быстрее, чем мы думали, есть риск повторного эпизода в любую минуту, пока порок не устранен хирургически. Плановую операцию, которую готовили через две недели, нужно делать сейчас. У нас есть окно в семь утра, кардиохирург уже вызван, но нужно решить в течение часа, соглашаетесь вы или ждете.
— Соглашаемся, — не раздумывая ответила Вера.
— Тогда мне нужны подписи и подтверждение оплаты до шести. — Врач посмотрел на нее с сочувствием профессионала, который слишком часто произносит эту фразу. — Операция сложная, счет вырос из-за срочности и ночной бригады. Я понимаю, что время неудачное для разговоров о деньгах, но таковы правила клиники.
— Оплата будет, — сказал Артем прежде, чем Вера успела открыть рот. — Присылайте счет мне лично, вот номер.
Врач кивнул и скрылся за дверью. Вера смотрела на Артема так, будто хотела и поблагодарить его, и оттолкнуть в одно и то же движение.
— Не привыкай, — сказала она наконец, устало опускаясь на банкетку рядом с матерью. — Я не хочу быть тебе должна еще и это.
— Ты и не должна, — ответил он. — Это не тебе. Это ей.
Наступила тишина, в которой было слышно, как гудят лампы под потолком и как где-то в конце коридора капает вода из неисправного крана.
Медсестра, проходившая мимо с планшетом, задержалась и тронула Веру за плечо.
— Можете зайти на пару минут, только тихо и не трогать провода, — сказала она. — Она не спит, спрашивает про вас.
Вера метнулась за ней, забыв обо всем, и Артем с Людмилой Сергеевной остались вдвоем в коридоре. Через приоткрытую дверь было видно, как Вера садится на низкий стул у койки, берет худую руку сестры в свои и что-то шепчет, наклонившись совсем близко, а девочка, обмотанная проводами и трубками, вдруг слабо улыбается и произносит одними губами что-то в ответ, отчего Вера смеется сквозь слезы. Артем смотрел на эту сцену через стекло, и что-то в груди у него переворачивалось медленно, как корабль на большой волне.
— Она с двух лет так, — тихо сказала Людмила Сергеевна, проследив его взгляд. — Каждый раз, когда Соне плохо, Вера первой оказывается рядом, а мне достается только вытирать слезы уже после, когда все закончилось. Она не умеет просить о помощи, Артем. Она умеет только сама тащить на себе. Вот почему тот вечер с подносом и контрактом ее не сломал, а другую бы сломал сразу.
— Я заметил, — сказал он.
— Тогда не отпускай ее из-за того, что она сейчас скажет тебе что-то злое и несправедливое. — Людмила Сергеевна впервые за вечер посмотрела на него почти с теплотой. — Она имеет право злиться. Просто не путай ее злость с ответом.
Через несколько минут медсестра вывела Веру обратно, забрав ее мягко, но настойчиво: время визита закончилось, ребенку нужен был покой перед операцией. Вера вернулась в коридор с сухими уже глазами и совсем другим, отвердевшим лицом, будто за минуты у постели сестры она приняла какое-то решение и захлопнула дверь на все остальные разговоры.
Артем отошел к окну, чтобы дать Вере с матерью побыть вдвоем еще немного, и достал телефон: привычка проверять экран каждые несколько минут въелась в него глубже, чем он думал.
На экране было шестнадцать пропущенных от финансового директора и одно сообщение от адвоката Реутова, который вел все дела семьи еще при жизни отца: «Артем Владимирович, срочно свяжитесь. Есть информация, которая может изменить расклад перед советом».
А следом, без подписи, с незнакомого номера, пришла фотография.
На фотографии была Вера, растрепанная, в мятом платье, с искаженным горем лицом, снятая явно сегодня ночью у входа в кардиоцентр длиннофокусным объективом, будто с другой стороны улицы. Под фотографией, уже с тысячами просмотров, стояла подпись из какого-то анонимного паблика: «Содержанка магната Северова прячет ребенка от прессы. Что еще скрывает семья, которую совет должен утвердить завтра?»
Артем смотрел на экран, и в груди у него медленно, но неотвратимо разгоралась злость, куда более простая и понятная, чем все, что он чувствовал последние несколько часов.
Кто-то фотографировал Веру в самую страшную ночь ее жизни. И этот кто-то знал, где искать.