Глава 7. Дыши

Артём не помнил, как оказался у двери детской. Он помнил только бег — по мокрым ступеням, через лужи, мимо ошарашенной матери Веры, которая так и застыла с телефоном у уха, смотря на него распахнутыми глазами.

Дверь была приоткрыта. Изнутри — тишина. Та самая тишина, которая хуже любого крика.

Он ворвался внутрь и остановился.

Вера стояла на коленях у низенькой кроватки, спиной к нему, и плечи её мелко-мелко дрожали. В руках она держала что-то маленькое, беспомощное, и наклонялась к нему всё ниже, будто пытаясь вдохнуть вместо него.

— Вера, — позвал Артём, и голос его сел.

Она обернулась. Лицо — в красных пятнах, глаза бешеные, испуганные, но — и это он увидел сразу — слёз в них не было. Вера не плакала. Вера действовала.

— Она перестала дышать, — сказала Вера ровно, будто докладывала. — Гриша уже вызвал скорую. Но у меня не получается… я забыла, как это делается, у меня руки трясутся.

Артём опустился рядом на колени. Девочке было лет шесть, не больше, — худенькой, бледной, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Сердце сжалось в холодный комок.

— Отойди, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которой он пугал совет директоров. — Я умею.

Вера отшатнулась, но не ушла — села рядом, прижавшись плечом к его плечу, и смотрела, как он запрокидывает голову девочке, как наклоняется и делает первый вдох-вдох, потом второй. Как считает компрессии.

— Раз-два-три-четыре… — шептал он, и Вера повторяла за ним, как молитву.

Тишина не отпускала. Каждая секунда длилась год.

Артём чувствовал, как по лбу стекает пот, как сводит пальцы, как где-то в груди гулко колотится сердце — сердце, которое он считал мёртвым и проданным наполовину. Сейчас оно было нужно здесь. Сейчас оно было нужно ей.

И вдруг — кашель. Слабый, хриплый, но такой оглушительный в этой тишине, что у Артёма подкосились локти.

— Дышит, — выдохнула Вера. — Господи, дышит!

Девочка закашлялась снова, открыла мутные глаза, увидела чужое лицо совсем близко — и заплакала. Тихо, жалобно, по-детски.

— Мама… — прошептала она.

Он ненавидел дрожь. Привык, что руки у него всегда верные, твёрдые, как приговор. Но сейчас они предали его — и ему было всё равно.

В дверях зашумели — приехали врачи. Вера, не отпуская девочку, поднялась, и Артём увидел, как она смотрит на него поверх головы сестры — долгим, странным взглядом, в котором смешалось всё: благодарность, страх, и что-то ещё, что он не решился назвать.

— Спасибо, — сказала она одними губами.

Потом её увели вместе с девочкой. Детская опустела, и только на кроватке ещё осталась вмятина от маленького тела.

Артём остался один. И вот здесь, в тишине, к нему вернулось всё остальное: Горецкий. Доверенность. Три миллиона. Империя, которую выдернули из-под ног. А ещё — недоговорённая правда матери Веры. Правда, которую он так и не услышал.

Он достал телефон. Десять пропущенных от финансового директора. Одно сообщение от адвоката: «Артём Владимирович, совет принял решение единогласно. Завтра утром нужна ваша подпись — или мы в суде. Горецкий уже собрал двадцать подписей под обращением о вашей недееспособности. У вас есть до девяти утра».

Артём прочитал и усмехнулся. Двадцать подписей. Горецкий не терял времени даром — он за три месяца превратил всех его союзников в предателей. Или выкупил их. Что для Горецкого — одно и то же.

Но Горецкий не знал одного.

Артём поднялся, поправил рубашку и вышел из детской — навстречу матери Веры, которая ждала его в коридоре, прижимая к груди скомканный платок.

— Они повезли её в больницу, — сказала женщина тихо. — Вера поехала с ней. Денег хватит, Артём. Ты дал слово… и я тебе верю.

— Я сказал — хватит, — ответил он. — Мне нужна только одна вещь. Ты недоговорила про её сердце. Про настоящую невесту.

Женщина долго смотрела на него. Потом оглянулась через плечо, будто проверяя, что они одни, и шагнула ближе.

— Артём… — прошептала она. — Ты спрашиваешь, кто твоя невеста. А я тебе скажу то, чего не знает никто. Ни Вера, ни совет, ни Горецкий. Один человек знал. И он умер три года назад.

Она вытащила из кармана сложенную вчетверо фотографию — выцветшую, с загнутыми углами — и протянула ему.

Артём взял. Развернул.

И мир покачнулся снова — потому что на фотографии, обнявшись и смеясь, стояли две девушки. Одна — Вера, он узнал бы её из тысячи. А вторая, с теми же глазами, тем же разрезом, той же улыбкой, только старше и насмешливее…

— Это её старшая сестра, — сказала женщина. — Она умерла три года назад. И она была, Артём, — голос её дрогнул, — твоей настоящей невестой.