Глава 1. Цена подписи

Вера Тихонова считала купюры дважды, хотя итог знала наизусть. Сорок три тысячи. Ровно столько лежало в кошельке, спрятанном под фартуком, а на больничном счёте чёрным по белому значилась сумма с шестью нулями и коротким приговором: три миллиона двести тысяч.

За высокими окнами банкетного зала догорал петербургский закат, и в двенадцатый раз за вечер она повторяла на трёх языках одну и ту же вежливую фразу, улыбаясь так, что сводило скулы.

— Господин Северов подойдёт через минуту, — сказала она пожилому инвестору из Цюриха, придерживая поднос с бокалами. — Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

Дом. Смешное слово для той, у кого дома осталась двенадцатилетняя сестра с сердцем, которое билось с перебоями. Врачи называли это красивым словом «аритмия», а Вера про себя — обратным отсчётом. Соне нужна была операция, и нужна была скоро, а на весь мир у Веры оставалось сорок три тысячи и упрямство, которого хватило бы на десятерых.

«Северов Групп» отмечала двадцать лет. По залу плыли официанты с шампанским, играл струнный квартет, и в самом центре, у стеклянного постамента с макетом будущего квартала, стоял он — Артём Северов. Высокий, в костюме цвета мокрого асфальта, с лицом человека, который давно разучился удивляться. Вера видела его весь вечер только со спины и по обрывкам чужих разговоров знала главное: сегодня решается всё.

Седой председатель совета постучал ножом по бокалу, и зал стих.

— По завещанию основателя, — начал он ровно, — контрольный пакет переходит к наследнику лишь при одном условии. Компанией должен управлять человек семейный. Надёжный. Тот, за кого поручится не только совет, но и его собственный дом. У Артёма Владимировича есть три месяца, чтобы представить нам свою невесту. Иначе пакет уйдёт к другим акционерам.

По залу прошелестел смешок. От группы у окна отделился мужчина с прилизанными волосами и улыбкой, острой, как бритва.

— И где же ваша невеста, Артём? — громко спросил он, покачивая бокал. — Мы все её так ждём. Или её попросту нет, а есть только красивые слова?

Это был Влад Горецкий — Вера слышала фамилию на кухне. Двоюродный брат, который спал и видел, как забрать компанию себе. Северов молчал. И в этой тишине, где двести человек ждали его провала, он вдруг обернулся — и посмотрел прямо на неё.

Вера не успела понять, что происходит. Он пересёк зал в несколько шагов, забрал у неё из рук поднос, поставил на первый попавшийся столик и накрыл её ледяные пальцы своей ладонью.

— Вот она, — сказал он так, что услышал каждый. — Моя невеста. Прошу любить и жаловать.

Двести пар глаз. Вспышка чьего-то телефона. Улыбка Горецкого, которая на секунду дрогнула. У Веры было ровно два выхода: закричать, что её видят впервые, — или подыграть. Она подумала о Соне. О шести нулях. И, глядя снизу вверх в чужие непроницаемые глаза, произнесла спокойно и звонко:

— Простите, что задержалась, дорогой. Кто-то же должен был проследить, чтобы твои гости не остались без шампанского.

По залу прокатился одобрительный смех — уже другой, тёплый. Северов чуть сжал её пальцы. То ли благодарность, то ли предупреждение.

Через двадцать минут они стояли в пустом кабинете на верхнем этаже, и от прежней публичной нежности не осталось и следа. Он смотрел на неё через стол, как на строчку в договоре.

— Три месяца, — сказал он без предисловий. — Вы играете мою невесту. Совет верит, я сохраняю компанию, вы получаете деньги. Назовите сумму, за которую вы согласны.

— Вы даже не спросили, как меня зовут.

— Это есть в вашем личном деле у охраны. Вера Андреевна Тихонова, двадцать шесть лет, переводчик, работаете на приёмах по договору. Сумму, Вера Андреевна.

Она должна была почувствовать унижение. Она чувствовала лихорадочную, злую надежду.

— Три миллиона двести тысяч, — сказала она, и голос почти не дрогнул. — Не мне. На операцию. У меня есть сестра.

Он даже не моргнул. Для человека, который ворочал миллиардами, это была цена ужина.

— Хорошо.

— Я ещё не закончила. — Вера выпрямилась, и что-то в её лице заставило его отложить ручку. — Я не вещь, которую вы схватили с подноса. У меня будут условия. Вы не поднимаете на меня голос. Не приказываете мне при посторонних. И запомните раз и навсегда: то, что я подписываю, — это работа. Не я.

Впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то живое. Похоже, удивление.

— А вы не из пугливых.

— Пугливые не выживают, — ответила она. — Где подписывать?

Он придвинул к ней тонкую папку. Договор был готов заранее — значит, он выбрал её не в отчаянии, а холодно и точно, ещё до того, как объявили условие. Эта мысль обожгла. Вера взяла ручку, нашла строку и на секунду замерла.

— И последнее, — тихо сказал Северов ей в макушку. — Никаких чувств. Это единственный пункт, который я не потерплю нарушить.

Вера подняла на него глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой сводило скулы.

— Не льстите себе. Влюбиться в вас — последнее, что придёт мне в голову.

И поставила подпись.