Глава 3. Трещина
Благотворительный бал в честь детского кардиоцентра Северов выбрал не случайно — Вера поняла это, едва увидела программу вечера. Здесь собирали деньги на операции таким, как Соня, и её собственное сердце сжималось всякий раз, когда со сцены называли очередную сумму и очередное детское имя.
— Вы могли бы просто выписать чек, — сказала она, пока они поднимались по мраморной лестнице под руку. — Зачем весь этот театр?
— Я выписал, — ответил он. — Анонимно. Театр — для совета. Половина акционеров сегодня здесь. Им нужно увидеть, что у меня есть сердце. Желательно рядом, в красивом платье.
Платье и правда было красивым — тёмно-синим, как вечерний залив, он прислал его утром без записки. Вера собиралась отказаться и не смогла. Впервые за долгие месяцы она посмотрела в зеркало и увидела не загнанную девчонку, считающую копейки, а женщину, которую хочется вести под руку. Это было опаснее любых слов.
В зале было душно от живых цветов и негромкой музыки. Вера пожимала руки людям, чьи состояния измерялись заводами и самолётами, улыбалась, называла имена, которые Артём шептал ей накануне, и почти верила, что справляется. Но взгляд снова и снова возвращался к большому экрану, где сменялись лица детей, ждущих своей очереди на жизнь. Где-то среди них могла оказаться Соня. Где-то среди них, если бы не человек рядом с ней, Соня уже и была бы.
— Держись, — тихо сказал Артём, почувствовав, как дрогнула её рука. — Ещё немного, и уедем.
— Я в порядке, — соврала она, и он это понял, но не стал спорить.
Они танцевали. По контракту — чтобы их видели. На деле — потому что оба будто забыли остановиться. Его ладонь лежала на её спине, её пальцы — на его плече, и музыка кружила их всё медленнее, всё ближе, пока между ними не осталось ни расстояния, ни фальши.
— Вы совсем не умеете отдыхать, — тихо сказала Вера. — Даже сейчас думаете о совете.
— Сейчас — нет, — ответил он, и голос его звучал непривычно глухо. — Впервые за очень долгое время — нет.
Она подняла голову. Их лица были совсем рядом. В его глазах не осталось ничего от того ледяного человека, что схватил её с подноса три недели назад. И Вера, у которой всегда находились слова на трёх языках, вдруг не нашла ни одного.
— Артём, — прошептала она. — Мы нарушаем твой единственный пункт.
— К чёрту пункт, — сказал он.
Они вышли на балкон, подальше от чужих глаз, где ночь пахла водой и близкой грозой. Он повернул её к себе, отвёл прядь волос со щеки, и она не отстранилась. Всё притворство, все контракты, вся броня, за которой она пряталась с того дня, как узнала Сонин диагноз, — всё вдруг оказалось таким тонким, таким ненужным.
— С самого начала, — тихо сказал он, — я убеждал себя, что это сделка. А потом ты в первый же вечер сказала, что влюбиться в меня — последнее, что придёт тебе в голову. И я три недели только об этом и думаю.
— Я солгала, — прошептала Вера. — Я много кому лгу в последнее время. Но не тебе. Уже не тебе.
Он наклонился. Она закрыла глаза. И в этот самый миг, когда между их губами оставался один вздох, зазвонил телефон в её маленькой сумочке — резко, безжалостно, как сигнал тревоги.
Вера хотела не отвечать. Она всё бы отдала, чтобы не отвечать. Но на экране светилось: «Клиника. Крестовский». А по коже уже бежал холод.
— Да, — сказала она, и голос сорвался. — Да, это я.
Она слушала, и балкон, и залив, и Артём, и весь блистающий мир медленно уходили из-под ног. Незнакомый врач говорил быстро, тихо, страшно: у Софьи резкое ухудшение, ночью начался приступ, её экстренно готовят к операции, прямо сейчас, счёт идёт на часы, вам нужно немедленно приехать, и есть ещё кое-что, о чём вы должны знать до того как…
— Что? — выдохнула Вера. — Что я должна знать?
И в ту же секунду дверь на балкон распахнулась. На пороге стоял Влад Горецкий — с торжествующей улыбкой и тонкой папкой в руке. За его спиной, белая как мел, застыла Тамара Северова.
— Прошу прощения, что прерываю, — сладко сказал Горецкий, поднимая папку так, чтобы её видели все. — Но совет должен знать правду до завтрашнего голосования. Договор найма. Три месяца. Подпись невесты и сумма гонорара. Скажи им, Артём. Скажи всем, что твоя большая любовь — куплена. — Он перевёл взгляд на побелевшую Веру, всё ещё сжимавшую телефон, из которого звал далёкий отчаянный голос. — А тебе, милая, лучше бежать. Кажется, тебя ждут сразу в двух местах. И оба выбора ты проиграешь.
Вера смотрела на Артёма. Артём — на папку в руке брата. Из трубки, прижатой к её уху, звучало последнее, оборванное на середине:
— Вера, вы слышите? Есть осложнение, о котором вы не знали, ваша сестра…