Глава 7. Цена правды
Дым полз по полу тонкими сизыми языками, стелился вдоль плинтуса и поднимался все выше, цепляясь за ножки стола и корешки папок. Наталья первой сдернула с себя шелковый шарф, разорвала пополам и одну половину протянула Еве.
— Дыши через ткань. Низко к полу воздух чище, — сказала она, и голос ее был на удивление спокоен, будто она давно готовилась именно к такому дню.
Ева опустилась на корточки, прижимая к лицу кусок шелка, и поползла вдоль стены к двери, ощупывая холодный металл в поисках хоть какой-то щели, ручки, петли — чего угодно. Дверь была наглухо забрана заподлицо со стеной, без единого выступа с внутренней стороны. Ловушка, устроенная не для того, чтобы выпускать.
— Помогите! — закричала она, ударяя ладонью по металлу. — Даниил! Мы здесь!
Ответа не было — только глухой гул за стеной, треск, чей-то далекий крик. Ева навалилась плечом на дверь, толкнула изо всех сил, и та не поддалась ни на миллиметр, будто издевалась над самой мыслью о побеге. Дым уже стоял в комнате плотной пеленой на уровне колен, полз выше, и с каждым вдохом Ева чувствовала, как саднит горло, как в висках начинает стучать тупая, вязкая тяжесть. Наталья опустилась рядом с ней на пол, туда, где воздух был еще относительно чист, и коротко, зло рассмеялась.
— Тридцать лет я ждала, когда смогу сказать ему все это в лицо, — проговорила она сквозь ткань шарфа. — И вот, кажется, дождалась в комнате без окон. Он бы оценил иронию.
— Не сейчас, — Ева снова ударила по двери, на этот раз кулаком, и почувствовала, как хрустнули костяшки. — Даниил!
За стеной, в кабинете, было свое пекло. Пламя, дорвавшееся до старого ковра, уже лизало ножку кресла и подбиралось к нижним полкам с книгами. Даниил сорвал с окна плотную штору и принялся сбивать огонь у самого края, откуда тот тянулся к двери в стене; едкий дым забивал горло, глаза слезились так, что комната плыла перед ним темными пятнами.
— Воду! — крикнул он Глебу, который так и стоял посреди кабинета, глядя на пламя остекленевшими глазами. — Глеб! Очнись! Воду, живо!
Что-то в этом крике наконец пробило оцепенение. Глеб бросился к маленькому бару в углу кабинета, схватил хрустальный графин и плеснул содержимое на разгорающийся край ковра — раз, другой, третий, пока не выхватил из соседней комнаты вазу с цветами и не вылил туда же вместе со стеблями. Огонь у порога дрогнул, зашипел, начал сдаваться.
Даниил на мгновение прижался лбом к горячей стене рядом с дверью, переводя дыхание, и почувствовал, как в груди поднимается что-то, чего он не позволял себе за все годы работы на эту семью — не расчет, не долг перед покойным клиентом, а страх, обычный, животный страх за человека по ту сторону двери. Он отогнал эту мысль так же быстро, как она пришла: сейчас было не время.
— Замок, — прохрипел Даниил, отбросив обгоревшую штору. — У этой двери должен быть механизм с обратной стороны, ее делали для укрытия, не для тюрьмы. Ищи что-нибудь плоское, металлическое.
Глеб метнулся к камину и сорвал с решетки кочергу — ту самую, что минутами раньше сбросил локтем и запустила всю эту катастрофу. Даниил всадил ее острие в узкую щель между дверью и косяком, у самой петли, и навалился всем весом.
— Ева, отойдите от двери! — крикнул он сквозь дерево.
Металл заскрежетал, погнулся, петля с сухим треском лопнула, и низкая дверь, перекосившись, подалась внутрь. Ева, кашляя, шагнула через порог прямо в объятия густого дыма кабинета, следом за ней — Наталья, зажимая рот рукавом. Ева машинально схватилась за раскаленный край дверной коробки и тут же отдернула руку — на ладони, через мгновение, начал вспухать красный след ожога.
— Вниз, к воздуху, быстро, — Даниил подхватил ее под локоть здоровой рукой и потянул к выходу из кабинета, туда, где по коридору уже тянуло сквозняком с лестницы.
Они выбежали на балкон второго этажа, туда, где еще утром Ева видела внизу лениво стоявших Глеба и шофера. Сейчас там было пусто, если не считать двух машин у подъездной аллеи и приглушенных голосов. Ева перегнулась через перила, хватая ртом холодный утренний воздух, и увидела внизу то, чего ждала меньше всего.
Виктор стоял у капота одной из машин, повернувшись спиной к дому, лицом к человеку в сером пальто — тому самому, кого утром указывала Наталья. Издалека было слышно, что разговор идет на повышенных тонах.
— Семен Ильич, — донесся голос Виктора, хриплый, срывающийся. — Не делайте глупостей. Что бы вам ни наговорила моя жена, у вас нет ничего, кроме слов истеричной женщины и старого дела, которое закрыто тридцать лет назад.
— У меня есть тридцать лет наблюдений, Виктор Львович, — ответил человек в сером пальто ровным, усталым голосом человека, для которого подобные разговоры давно стали рутиной. — Я открыл дело о гибели Полины Севериной по заказу вашего брата два года назад. Тогда меня отстранили — слишком быстро, слишком вежливо, с намеком, что дальше копать не стоит. Я решил, что это было неспроста, и с тех пор не переставал копать сам, уже за счет вашей невестки. У меня есть клиентка, которая платила мне исправно каждый месяц последние два года, чтобы я держал этот файл открытым, даже когда все, включая меня самого, считали это блажью убитой горем женщины. Дом горит у вас за спиной. Может быть, стоит подумать о пожарных, а не обо мне.
Наталья, стоявшая рядом с Евой у перил, приложила руку к карману пальто, вытащила плоский диктофон и, не сводя глаз с мужа внизу, тихо произнесла, будто для себя:
— Он работает с той самой секунды, как я вошла в кабинет вчера утром. Все, что ты сказал про то, что отец Евы соучастник, что ты писал условия сделки, что ты знал про тормозную колодку — все записано, Витя. Даже сейчас, если ты подойдешь чуть ближе, микрофон возьмет и это.
Семен Ильич за спиной Виктора медленно кивнул, будто подтверждая давно сделанные расчеты, и достал из внутреннего кармана телефон — не для звонка, просто чтобы дать понять: он тоже готов был к этому разговору с самого начала.
— Тридцать лет вы жили с мыслью, что чисто сработали, Виктор Львович, — произнес он. — Заключение о несчастном случае, свидетель за границей, тихая семья, которая знает и молчит. Я видел десятки таких дел. Они разваливаются не от улик. Они разваливаются от людей, которые устали молчать. У вас в доме таких набралось сразу трое.
Виктор поднял голову и увидел их троих на балконе — растрепанных, закопченных, живых. Что-то в его лице сломалось окончательно, будто последняя опора, на которую он еще надеялся, выдернулась у него из-под ног.
— Живы, — произнес он одними губами, и это было не облегчение, а отчаяние.
— Живы, — подтвердила Ева громко, чтобы он услышал. — И дом еще стоит, Виктор Львович, хотя вы очень старались. Опустите руку.
Только теперь она заметила, что правая рука Виктора все это время была в кармане пиджака — и, следуя ее взгляду, он вытащил ее наружу. В пальцах блеснул небольшой пистолет, тот самый, что она мельком видела еще в кабинете, до того как ворвалась Наталья. Семен Ильич за его спиной отступил на полшага, поднимая раскрытые ладони.
— Виктор, — тихо и очень ровно произнесла Наталья, — положи это. Пожалуйста. Двадцать лет — это долго, но не настолько, чтобы закончить их так.
— Я не для того тридцать лет прятал концы, чтобы сдаться из-за диктофона и сгоревшей комнаты, — Виктор шагнул к детективу, и голос его звенел на грани срыва. — Отдайте мне запись. Все, что у вас есть. Или, клянусь, я...
Он не договорил. С подъездной дороги, из-за поворота, донесся дальний, нарастающий вой сирены — одной, потом второй. Кто-то из соседского дома, увидев дым над крышей, уже вызвал пожарных, а вместе с ними, судя по тону сирен, ехала и полиция.
Что-то в этом звуке толкнуло Виктора через последнюю грань. Он развернулся, вскинул руку с пистолетом — не прицельно, скорее как последний, отчаянный жест загнанного зверя, — и на балконе Ева успела увидеть только, как дуло качнулось в ее сторону.
В следующую секунду Глеб, выбежавший следом за ними на крыльцо, бросился вперед и всем телом ударил брата под руку. Выстрел ушел в воздух, глухо расколов утреннюю тишину; пуля выбила искры из чугунной ограды где-то в стороне. Виктор и Глеб покатились по гравию, сцепившись, и Семен Ильич, воспользовавшись мгновением, наступил на откатившийся в сторону пистолет.
— Не смей, — прохрипел Глеб, прижимая брата к земле собственным весом, хотя руки у него тряслись так, что он едва удерживал хватку. — Хватит, Витя. Все. Я больше не буду за тебя врать. Ни полиции, ни себе.
Машины с мигалками влетели во двор одна за другой, и через минуту двор наполнился людьми в форме, голосами, треском раций. Виктора подняли с земли и надели наручники прежде, чем он успел произнести хоть слово; он не сопротивлялся — казалось, из него разом вышел весь тот звериный расчет, что двигал им последние сутки, и осталась только серая, обмякшая оболочка человека, который проиграл.
Ева стояла на балконе, глядя вниз, и чувствовала, как саднит обожженная ладонь и как дрожат колени — не от страха, который наконец схлынул, а от того, что держало ее все эти часы и теперь разом отпустило. Даниил стоял рядом, не касаясь ее, но так близко, что она чувствовала тепло его плеча. У него на предплечье, там, где рукав рубашки обгорел до дыры, темнел свежий ожог, но он, кажется, замечал его не больше, чем царапину.
Глеб сидел прямо на гравии, там, где его оставил полицейский, обхватив голову руками. Никто пока не подходил к нему с наручниками — то ли не успели разобраться, кто есть кто в этой каше, то ли кто-то из офицеров уже понял, что именно этот человек минуту назад бросился под пулю, предназначенную не ему. Ева поймала его взгляд снизу — затравленный, больной, полный вины, которая теперь не спрячется уже никуда, — и коротко кивнула. Не прощение. Просто знак, что она видела.
— Все кончено, — тихо сказал Даниил.
— Не все, — Ева смотрела на почерневшее окно кабинета, из которого еще курился дым, на осколки, на скорчившегося в наручниках Виктора внизу. — Сгорело почти все, что было в той комнате. Все бумаги. Свидетельство, детективные отчеты, письма — я не знаю, что уцелело.
Она разжала обожженную ладонь, будто надеясь найти в ней хоть что-то материальное — оставшийся клочок бумаги, доказательство, что все это было не только словами и дымом, — но там был только след ожога, красный и уже начинающий пузыриться. Крыло дома за ее спиной, то самое, где отец прожил тридцать лет и где два года назад узнал наконец всю правду про свою первую жену, теперь стояло с черным, вспученным окном, из которого будет тянуть гарью еще не одну неделю. Дом, который ей оставили целиком, единолично и безоговорочно, она получила меньше суток назад — и уже потеряла часть его навсегда.
— Уцелело достаточно, — Наталья опустила диктофон в карман. — Бумага горит. Правда, сказанная вслух при свидетелях, — нет.
Внизу, у распахнутых ворот, взвизгнули тормоза еще одной машины — светлой, дорогой, слишком спокойной для этого хаоса дворового движения. Из нее вышла Маргарита в наспех наброшенном плаще поверх ночной рубашки, и, не обращая внимания на полицейских, на дым, на брата в наручниках, замерла, глядя на почерневшее окно кабинета так, будто увидела там что-то, чего ждала половину жизни.
— Он ведь не с мамы начал, да? — произнесла она, ни к кому не обращаясь, и голос ее прозвучал неожиданно тихо и совсем не похоже на утреннюю ледяную усмешку у камина. — Все эти годы я думала, что он начал с Полины. А теперь понимаю — он начал с меня.