Глава 1. Последняя воля

Дом Севериных всегда пах деньгами — воском для паркета, старой кожей кресел и белыми лилиями, которые Аркадий Львович терпеть не мог при жизни. Теперь лилии стояли повсюду, и Ева понимала: их принесли не ради покойного, а ради приличий. Чтобы партнёры и соседи видели, как достойно скорбит одна из самых богатых семей города.

Сама семья скорбеть не умела.

— Смотрите-ка, явилась, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла Маргарита. Она сидела в кресле у холодного камина, закинув ногу на ногу, и медленно вращала в пальцах бокал. — Даже в чёрное переоделась. Надо же, какая почтительность.

Ева не ответила. Она прошла через гостиную ровным шагом, не опуская глаз, и села там, где сидела всегда, — не в кругу семьи, а на его границе, у окна. За два года брака она выучила это место наизусть.

— Оставь её, — бросил Глеб, не отрываясь от экрана телефона. Старший сын Аркадия был копией отца в молодости: те же тяжёлые плечи, тот же оценивающий взгляд, которым он словно прикидывал, сколько ты стоишь и надолго ли тебя хватит. — Пусть посидит. Через час ей тут делать будет нечего.

«Через час, — подумала Ева, — вы все узнаете, каким он был на самом деле».

Ровно в полдень в гостиную вошли двое. Первой — нотариус, Инна Павловна, сухая женщина в строгом сером костюме, с кожаной папкой под мышкой. За ней, чуть отстав, — мужчина, которого Ева видела всего дважды, и оба раза рядом с мужем. Даниил Ковач. Душеприказчик. Тот, кому Аркадий доверял больше, чем родным детям, и кого дети за это тихо ненавидели.

Он был моложе Глеба, но держался так, будто в комнате главный именно он. Тёмный костюм без единой лишней складки, спокойное лицо, внимательные глаза. На секунду его взгляд задержался на Еве — не с презрением, как у остальных, а с чем-то похожим на любопытство. Она первой отвела глаза.

— Прошу всех сесть, — сказала Инна Павловна, раскрывая папку. — Мы собрались для оглашения последней воли Аркадия Львовича Северина. Завещание составлено полгода назад, заверено мной, изменениям не подвергалось. Всё, что вы услышите, имеет силу закона.

Глеб наконец убрал телефон. Маргарита поставила бокал. Виктор Львович, младший брат покойного, подался вперёд и сцепил пальцы так, что побелели костяшки.

Нотариус читала ровно, без выражения, и от этого слова падали особенно тяжело.

Городская квартира — Маргарите. Доля в логистической компании — Виктору. Коллекция часов, автомобили, дача на побережье — распределены между внуками. Семья слушала, кивала, и Ева видела, как расслабляются их плечи: всё шло, как они и ждали. Старик разделил, но не обидел. Каждому по куску.

О ней — ни слова.

— Ну вот и всё, — тихо усмехнулась Маргарита, поймав взгляд Евы. — Ни рубля, дорогая. Он был не так глуп, как ты думала.

— Это не всё, — сказала Инна Павловна, и в комнате стало тихо.

Она перевернула страницу.

— «Основной капитал, — прочла нотариус, — контрольный пакет акций холдинга „Северин-Групп“, этот дом со всем имуществом, а также содержимое моего личного кабинета и сейфа — я оставляю моей жене, Еве Андреевне Севериной. Единолично и безоговорочно».

Кто-то уронил бокал. Он разбился о паркет, и осколки разлетелись по всей гостиной — те самые осколки, которыми смотрели на неё эти люди все два года.

— Это подделка, — первым нашёлся Глеб. Он вскочил, и стул за ним качнулся. — Отец не мог. Он был болен, он не соображал…

— Он соображал лучше вас всех, вместе взятых, — впервые за день Даниил подал голос. Спокойный, ровный, он резал сильнее крика. — Медицинское заключение о дееспособности приложено к завещанию. Оспорить будет непросто.

Глеб задохнулся. Маргарита побледнела так, что даже помада показалась чёрной. Виктор Львович медленно откинулся на спинку кресла, и Ева впервые заметила в его глазах не злость, а страх.

Она сама сидела неподвижно. Внутри не было ни торжества, ни радости — только гулкая, звенящая пустота. Она ждала этого меньше всего. Она вообще ничего не ждала.

— Есть ещё одно, — сказала Инна Павловна.

Даниил шагнул вперёд и положил перед Евой плоский конверт из плотной бумаги, запечатанный сургучом. Поверх оттиска стоял вензель Аркадия — его личная печать, которую он не доверял никому.

— Аркадий Львович просил передать это вам лично. Без свидетелей, — Даниил чуть понизил голос. — Но он также сказал, что вы сами решите, при ком его открыть.

Ева взяла конверт. Он был тяжелее, чем казался. Под сургучом прощупывался ключ — маленький, старый, с бородкой странной формы.

К конверту крепилась записка, всего одна строчка, написанная знакомым узким почерком:

«Ты единственная в этом доме, кто не боится правды. Открой сейф. И не верь никому из них. — А.»

Ева подняла глаза. Пять человек смотрели на неё — и впервые за два года в их взглядах не было ни капли презрения.

Был только страх.