Глава 3. Имя в конверте

Всю ночь Ева не сомкнула глаз.

Даниил ушел далеко за полночь, взяв с нее обещание не звонить в полицию до тех пор, пока они не поймут, что именно держат в руках. «Одно неверное движение, – сказал он у порога, – и бумаги исчезнут, а вместе с ними – вы. Севериным есть что терять и есть кому платить». Она согласилась. Не потому, что доверяла ему, а потому, что впервые за долгое время рядом оказался человек, который не смотрел на нее как на добычу.

Оставшись одна, она разложила содержимое сейфа на столе и стала читать. Час за часом складывалась картина, от которой мутило.

Полину Северину не любили. Молодая, красивая, из простой семьи – она была в этом доме такой же чужой, как позже сама Ева. Она мешала. У нее была доля в деле, которую после ее смерти поделили между собой. Детективное заключение называло имена осторожно, намеками, но одно всплывало снова и снова: Виктор Львович. Брат Аркадия. Человек, который вчера смотрел на нее с таким страхом.

Под утро Ева добралась до пожелтевшего конверта на самом дне.

Он был подписан рукой Полины – округлым, почти детским почерком: «Моей дочери. Когда вырастет».

У Аркадия и Полины не было детей. Это Ева знала точно – об этом говорили все, этим объясняли, почему старик так дорожил внуками от Глеба и Маргариты. Детей не было.

Пальцы дрожали, когда она вскрывала конверт.

Внутри лежала фотография. Молодая женщина у моря, с младенцем на руках, щурится от солнца и смеется. На обороте – дата и три слова: «Настенька, три месяца».

А под фотографией – свидетельство. Пожелтевшее, с истершимся сгибом. Свидетельство о рождении.

Ева читала – и не понимала. Строчки расплывались, буквы отказывались складываться в смысл. Мать – Полина Северина. Отец – прочерк. А имя ребенка, вписанное аккуратным канцелярским шрифтом, было не Настя.

Ева Андреевна.

Год рождения – ее год. День – ее день.

Она отшатнулась от стола, будто он ударил ее током. Не может быть. Совпадение. Тысячи людей рождаются в один день. Но рядом лежал еще один лист – справка из архива дома ребенка, куда девочку по фамилии Соколова передали в четыре месяца, после того как ее мать «трагически погибла». Соколова. Ее фамилия. Ее девичья фамилия.

– Нет, – прошептала Ева в пустоту кабинета. – Нет, нет…

Все встало на свои места разом, и от этого стало только страшнее. Аркадий не выбрал ее случайно. Он искал ее. Два года назад он заказал расследование гибели Полины – и вместе с правдой об убийстве нашел ребенка, которого семья спрятала, чтобы не делить наследство еще и с ним. Он женился на ней не ради общества и не ради утех. Он вернул в дом ту, у которой этот дом когда-то украли. И оставил ей все – потому что все это принадлежало ей по праву крови.

Она была не содержанкой. Она была наследницей. Настоящей. Единственной.

А семья, которая тридцать лет назад убила ее мать, все эти два года сидела с ней за одним столом. Улыбалась. Роняла шпильки о содержанке и кукле. И ждала, когда старик умрет, чтобы выставить ее вон – не подозревая, что старик знает о них все.

Ева придвинула к себе кожаную тетрадь мужа, ту, что он не давал открыть никому. Первая же страница была исписана его узким почерком, и первая строка предназначалась ей: «Ева. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет, а ты нашла сейф. Прости, что не сказал при жизни. Я боялся, что ты уйдешь, а я хотел успеть вернуть тебе то, что у тебя отняли». Дальше шли даты, суммы, имена – годы, потраченные на то, чтобы разыскать девочку, которую увезли из этого дома. Аркадий не искупал чужую вину. Он собирал доказательства. Терпеливо, лист за листом, как строил когда-то свою империю.

Последняя запись обрывалась на середине фразы: «Виктор догадывается. Если со мной что-то случится раньше срока, знай –».

Знай – что? Ева перевернула страницу. Пусто. Он не успел.

Внизу, во дворе, вспыхнули фары. Ева бросилась к окну. По подъездной аллее, разрезая предрассветный туман, медленно катились две машины. Из первой уже выходили люди – она узнала грузную фигуру Виктора Львовича и рядом с ним Глеба.

Они возвращались. В пять утра. Не с адвокатами.

Телефон в кармане завибрировал. Даниил. Она прижала трубку к уху, не в силах отвести взгляд от двора.

– Ева, слушайте меня внимательно, – голос у него был чужой, сорванный. – Я всю ночь поднимал документы. Я должен был сказать раньше, но не был уверен. Полина Северина… у нее была дочь. Ее отдали в приют под фамилией Соколова. Ева, я думаю, что вы…

– Я знаю, – выдохнула она. – Я держу свидетельство в руках.

В трубке стало тихо.

– Тогда бегите, – сказал Даниил очень спокойно, и от этого спокойствия по спине пробежал холод. – Немедленно. Они поняли, что вы нашли. Виктор только что снял со счета наличные и выехал к вам. Ева, они не станут судиться. С матерью они не судились.

Внизу хлопнула входная дверь. По мраморной лестнице, отдаваясь эхом во всем доме, поднимались тяжелые, неторопливые шаги.

Ева обернулась к столу, где лежала вся правда – и ее жизнь, и смерть ее матери. Сгребла бумаги в папку, прижала к груди.

Шаги остановились у самой двери кабинета.

Медленно, со скрипом, повернулась дверная ручка.