Глава 4. Последняя дверь

Ручка опустилась до упора. Ева слышала, как лязгнул, не поддаваясь, засов — старый, с немецким замком, который никто не удосужился заменить. За дверью на миг воцарилась тишина. Потом по дереву скользнуло что-то острое — кончик лезвия, — и царапина поползла вверх, к язычку защёлки.

Она застыла у стола, прижимая папку к груди, как будто та могла заслонить её от того, что происходило по ту сторону. Царапина миллиметр за миллиметром подбиралась к замочной скважине. Виктор не привык, чтобы двери перед ним запирались.

«Окно. Балкон. Карниз». Мысли шли короткими, рублеными очередями. Она развернулась и метнулась к раздвижной створке, но снаружи уже стояли двое — Глеб и шофёр, оба смотрели вверх, лениво, как на сорвавшийся с цепи ручной зверёк, которому всё равно некуда деться.

Ева отступила. Вернулась к столу. Трясущимися пальцами набрала Даниилу сообщение: «Заперт засов. Что за окном?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Ничего. Не открывай. Я звоню». Но телефон мог звонить сколько угодно — сюда, в этот кабинет на втором этаже, полиция не доедет раньше, чем замок сдастся. А замок сдавался. Царапина уже ковырялась в скважине, и по кабинету разносился противный, скрежещущий звук.

— Ева, — голос Виктора Львовича из-за двери был ровным, почти ласковым, каким он никогда с ней не разговаривал. — Открой. Нам нужно поговорить. Без этих… докладов и адвокатов.

Она молчала, перебирая в голове варианты. Первый — баррикадироваться, ждать. Второй — выбросить папку в камин и выйти с пустыми руками, прикинуться сломленной, ничего не знающей вдовой. Но рука не разжималась. Папка намертво прилипла к ладони, как будто мать сама тянула её к себе.

— Я всё слышала, — сказала она вдруг, и собственный голос показался ей чужим, едким. — Я знаю про Соколову. Про приют. Про то, что вы сделали с моей матерью.

За дверью стало очень тихо. Царапина остановилась.

— Ты поняла всё не так, — после долгой паузы произнёс Виктор. — Я тебя прошу, не делай глупостей. Открой, и мы всё обсудим. Как семья.

— У меня нет семьи, — ответила Ева. — У меня есть свидетельство о рождении и папка с копиями документов, которые вы сжигали двадцать лет. И у меня есть вы — за дверью. Так что говорите, Виктор Львович. Отсюда. Или я включаю запись.

Блеф. Она не успела включить запись, и телефон стоял на столе, но блеф сработал — за дверью послышался скрип половиц, шепот, приглушённая перебранка. Глеб что-то горячо возражал отцу.

— Твоя мать, — заговорил Виктор снова, и голос его дрогнул, будто он заставлял себя. — Она сама ушла. Никто её не прогонял. Она приносила одни неприятности, лезла в дела, которые её не касались. Я не желал ей зла.

— Вы отобрали у неё дочь.

— Я защитил это имя, — поправил он жёстко. — Семью. Империю. То, что строилось три поколения. А теперь опусти бумаги, Ева. Отдай их мне, и я… я дам тебе всё, что ты хочешь. Дом. Деньги. Уедешь в любую страну. Никто тебя пальцем не тронет.

— А если не отдам?

Тишина. Потом Глеб, сбиваясь, крикнул из-за двери:

— Ты не выйдешь отсюда, тварь. Слышишь? Ты не выйдешь.

— Глеб! — рявкнул Виктор, и от этого окрика что-то в Евиной груди дрогнуло — не страх, а странная, пьянящая уверенность. Они боялись. Они по-настоящему боялись её, этой папки, этих листов.

Она шагнула к каминной полке и сняла с неё старый медный канделябр — тяжёлый, с острыми шипами для свечей. Отошла вглубь комнаты, к дальней стене, и встала спиной к окну, где сходились воедино все линии этого дома — библиотечные шкафы, сейф за картиной, стол, за которым Аркадий умер.

И тут засов лязгнул. Отскочил. Дверь медленно, с тяжёлым скрипом, пошла внутрь.

На пороге стоял Виктор Львович — грузный, гладко выбритый, в безупречном костюме, будто собрался на деловую встречу, а не хоронить тайну. За его спиной темнел Глеб, сжимая в руке отвёртку с полусодранной рукояткой.

Виктор сделал шаг в кабинет. Улыбнулся — той самой улыбкой, за которой всегда пряталась угроза.

— Ну вот, — сказал он мягко. — А ты боялась. Давай-ка сюда папку, девочка. И мы забудем, что сегодня вообще что-то было.

Ева не двинулась. Прижалась спиной к книжному шкафу, сжала канделябр в потной ладони. И, глядя ему прямо в глаза, усмехнулась:

— Вы забыли, Виктор Львович, что у вашего брата был ещё один сейф. Тайный. И я нашла не только свидетельство. Я нашла ваш банковский вклад на имя Соколовой. Взнос за молчание.

Лицо Виктора дёрнулось. Он сделал ещё один шаг к ней.

— Ты блефуешь.

— Хотите проверить? — Ева медленно подняла телефон, и на экране вспыхнула фотография — жёлтый лист с печатью банка, дата, сумма, подпись. Слишком далеко, чтобы разглядеть, но достаточно, чтобы сомнение метнулось в его глазах.

— Глеб, — тихо сказал Виктор, не сводя с неё взгляда. — Закрой дверь.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — уже с их стороны.

— Ну, — Виктор развёл руками, всё ещё улыбаясь. — Теперь мы все здесь. И никто не помешает нам поговорить.

Ева медленно опустила канделябр, и в тот же миг телефон в её руке завибрировал — экран загорелся именем, которое она не видела много месяцев. Она не успела прочитать сообщение до конца. Глаза успели выхватить лишь первую строку:

«Ева, это Наталья. Я всё знаю. Виктору нельзя верить ни в чём. Не открывай ему…»

Но Наталья — жена Виктора — опоздала. Дверь была уже закрыта, а Виктор стоял в двух шагах, и рука его опускалась в карман пиджака.

— Ну что ж, — произнёс он почти ласково, вынимая что-то маленькое и блестящее. — Раз ты упрямая, как твоя мать, придётся по-другому.

Ева стиснула канделябр. Между ними оставалось меньше метра. И за окном, на фоне сереющего рассвета, у подъездной аллеи, она вдруг увидела, как загорелись фары ещё одной машины — той, что утром не стояла у дома. Из неё выходила тонкая женщина в светлом пальто.

— Наталья, — выдохнула Ева.

Виктор обернулся. И в это мгновение дверь за его спиной распахнулась с такой силой, что Глеба отбросило в сторону, а по паркету покатился, звеня, подобранный ключ.