Глава 4. Последняя дверь

Ручка опустилась до упора. Ева слышала, как лязгнул, не поддаваясь, засов – старый, с немецким замком, который никто не удосужился заменить. За дверью на миг воцарилась тишина. Потом по дереву скользнуло что-то острое – кончик лезвия, – и царапина поползла вверх, к язычку защелки.

Она застыла у стола, прижимая папку к груди, как будто та могла заслонить ее от того, что происходило по ту сторону. Царапина миллиметр за миллиметром подбиралась к замочной скважине. Виктор не привык, чтобы двери перед ним запирались.

«Окно. Балкон. Карниз». Мысли шли короткими, рублеными очередями. Она развернулась и метнулась к раздвижной створке, но снаружи уже стояли двое – Глеб и шофер, оба смотрели вверх, лениво, как на сорвавшийся с цепи ручной зверек, которому все равно некуда деться.

Ева отступила. Вернулась к столу. Трясущимися пальцами набрала Даниилу сообщение: «Заперт засов. Что за окном?»

Ответ пришел почти мгновенно: «Ничего. Не открывай. Я звоню». Но телефон мог звонить сколько угодно – сюда, в этот кабинет на втором этаже, полиция не доедет раньше, чем замок сдастся. А замок сдавался. Царапина уже ковырялась в скважине, и по кабинету разносился противный, скрежещущий звук.

– Ева, – голос Виктора Львовича из-за двери был ровным, почти ласковым, каким он никогда с ней не разговаривал. – Открой. Нам нужно поговорить. Без этих… докладов и адвокатов.

Она молчала, перебирая в голове варианты. Первый – баррикадироваться, ждать. Второй – выбросить папку в камин и выйти с пустыми руками, прикинуться сломленной, ничего не знающей вдовой. Но рука не разжималась. Папка намертво прилипла к ладони, как будто мать сама тянула ее к себе.

– Я все слышала, – сказала она вдруг, и собственный голос показался ей чужим, едким. – Я знаю про Соколову. Про приют. Про то, что вы сделали с моей матерью.

За дверью стало очень тихо. Царапина остановилась.

– Ты поняла все не так, – после долгой паузы произнес Виктор. – Я тебя прошу, не делай глупостей. Открой, и мы все обсудим. Как семья.

– У меня нет семьи, – ответила Ева. – У меня есть свидетельство о рождении и папка с копиями документов, которые вы сжигали двадцать лет. И у меня есть вы – за дверью. Так что говорите, Виктор Львович. Отсюда. Или я включаю запись.

Блеф. Она не успела включить запись, и телефон стоял на столе, но блеф сработал – за дверью послышался скрип половиц, шепот, приглушенная перебранка. Глеб что-то горячо возражал отцу.

– Твоя мать, – заговорил Виктор снова, и голос его дрогнул, будто он заставлял себя. – Она сама ушла. Никто ее не прогонял. Она приносила одни неприятности, лезла в дела, которые ее не касались. Я не желал ей зла.

– Вы отобрали у нее дочь.

– Я защитил это имя, – поправил он жестко. – Семью. Империю. То, что строилось три поколения. А теперь опусти бумаги, Ева. Отдай их мне, и я… я дам тебе все, что ты хочешь. Дом. Деньги. Уедешь в любую страну. Никто тебя пальцем не тронет.

– А если не отдам?

Тишина. Потом Глеб, сбиваясь, крикнул из-за двери:

– Ты не выйдешь отсюда, тварь. Слышишь? Ты не выйдешь.

– Глеб! – рявкнул Виктор, и от этого окрика что-то в Евиной груди дрогнуло – не страх, а странная, пьянящая уверенность. Они боялись. Они по-настоящему боялись ее, этой папки, этих листов.

Она шагнула к каминной полке и сняла с нее старый медный канделябр – тяжелый, с острыми шипами для свечей. Отошла вглубь комнаты, к дальней стене, и встала спиной к окну, где сходились воедино все линии этого дома – библиотечные шкафы, сейф за картиной, стол, за которым Аркадий умер.

И тут засов лязгнул. Отскочил. Дверь медленно, с тяжелым скрипом, пошла внутрь.

На пороге стоял Виктор Львович – грузный, гладко выбритый, в безупречном костюме, будто собрался на деловую встречу, а не хоронить тайну. За его спиной темнел Глеб, сжимая в руке отвертку с полусодранной рукояткой.

Виктор сделал шаг в кабинет. Улыбнулся – той самой улыбкой, за которой всегда пряталась угроза.

– Ну вот, – сказал он мягко. – А ты боялась. Давай-ка сюда папку, девочка. И мы забудем, что сегодня вообще что-то было.

Ева не двинулась. Прижалась спиной к книжному шкафу, сжала канделябр в потной ладони. И, глядя ему прямо в глаза, усмехнулась:

– Вы забыли, Виктор Львович, что у вашего брата был еще один сейф. Тайный. И я нашла не только свидетельство. Я нашла ваш банковский вклад на имя Соколовой. Взнос за молчание.

Лицо Виктора дернулось. Он сделал еще один шаг к ней.

– Ты блефуешь.

– Хотите проверить? – Ева медленно подняла телефон, и на экране вспыхнула фотография – желтый лист с печатью банка, дата, сумма, подпись. Слишком далеко, чтобы разглядеть, но достаточно, чтобы сомнение метнулось в его глазах.

– Глеб, – тихо сказал Виктор, не сводя с нее взгляда. – Закрой дверь.

Дверь закрылась. Щелкнул замок – уже с их стороны.

– Ну, – Виктор развел руками, все еще улыбаясь. – Теперь мы все здесь. И никто не помешает нам поговорить.

Ева медленно опустила канделябр, и в тот же миг телефон в ее руке завибрировал – экран загорелся именем, которое она не видела много месяцев. Она не успела прочитать сообщение до конца. Глаза успели выхватить лишь первую строку:

«Ева, это Наталья. Я все знаю. Виктору нельзя верить ни в чем. Не открывай ему…»

Но Наталья – жена Виктора – опоздала. Дверь была уже закрыта, а Виктор стоял в двух шагах, и рука его опускалась в карман пиджака.

– Ну что ж, – произнес он почти ласково, вынимая что-то маленькое и блестящее. – Раз ты упрямая, как твоя мать, придется по-другому.

Ева стиснула канделябр. Между ними оставалось меньше метра. И за окном, на фоне сереющего рассвета, у подъездной аллеи, она вдруг увидела, как загорелись фары еще одной машины – той, что утром не стояла у дома. Из нее выходила тонкая женщина в светлом пальто.

– Наталья, – выдохнула Ева.

Виктор обернулся. И в это мгновение дверь за его спиной распахнулась с такой силой, что Глеба отбросило в сторону, а по паркету покатился, звеня, подобранный ключ.