Глава: «Конвейер душ»
Когда-то давно я читал статью о субъективности восприятия времени: при стрессе секунды растягиваются в минуты, в состоянии покоя часы пролетают незаметно. Но никто не мог предположить, что человеческий мозг способен вмещать целые реальности в мгновения физического «застывания». Никто, кроме тех, кто построил на этом систему.
До субботы и встречи с Алексом оставалось два дня. До запуска — семь. Арифметика вышла простая и людоедская: у нас не было времени ждать, пока информация придёт к нам. Нужно было идти за ней самому — туда, где её раздают бесплатно всем, у кого открыты глаза.
Мира была против. Мы проспорили полвечера по защищённому мессенджеру, который она поставила нам обоим с журналистской предусмотрительностью. «Ты лезешь в систему, которая тебя уже пометила», — писала она. «Именно поэтому и лезу, — отвечал я. — Помеченному терять нечего, кроме своей метки». Она прислала в ответ одно слово: «Дурак». Потом, через минуту: «Вернись». Я перечитал это «вернись» четыре раза и спрятал телефон, как прячут талисман.
Выскочив с работы, я зашагал прочь. Капли дождя разбивались о лоб, смешиваясь с холодным потом. В кармане надоедливо дудел телефон — я перевёл его в режим полёта и свернул в парк. Запрокинув голову, я всмотрелся в тёмные тучи. Они клубились над городом, как живые существа, пульсируя в такт моим видениям.
Мозг лихорадочно соединял кусочки. Что, если «Паралич времени» — не болезнь, а симптом? Видимая часть айсберга, отражение процессов, идущих в другом измерении? И мы, застывшие, — всего лишь терминалы, разъёмы, воткнутые в невидимую глобальную сеть.
Я решил: пришло время целенаправленного погружения. Нужно понять больше, увидеть больше. Найти ключи.
Парк в этот час был почти пуст — дождь разогнал даже собачников. Только у пруда, под облетающим клёном, стояла девушка с мольбертом под плёнкой: пережидала эпизод, стоя, с кистью на весу, и дождь стекал по её неподвижному лицу, как по лицу памятника. Я прошёл мимо, поймав себя на профессиональной, отвратительной мысли: интересно, в какой она сейчас очереди — в горах или уже на ленте? Мы, осознающие, обречены на это новое проклятие: смотреть на любого застывшего и видеть не человека, а открытую сессию.
Вспомнив Борхеса и Вавилонскую библиотеку, о которой заговорила Мира, я почувствовал: это может быть важной подсказкой. Возможно, между бесконечной библиотекой и сферой существовала связь? Одно пространство, где хранятся все комбинации слов, и другое — где собирается и перерабатывается энергия мысли. Две стороны одной медали, два узла одной непостижимой технологии. И один свидетель, который видел оба — и которому в одном из них указали дорогу.
Сев на скамейку, я закрыл глаза и запустил отработанную технику — глубокое дыхание, концентрация на ощущении «смолы», всегда ждущей на периферии сознания. Я тянулся к ней, приглашал поглотить меня.
И она откликнулась.
Переход был не постепенным, как обычно, а резким — кто-то перерубил канат, державший меня в реальности. Я даже не успел ощутить привычного погружения: мгновение назад я сидел на скамейке, а в следующее — уже был «там».
И «там» оказалось другим.
Ни снега. Ни гор. Ни неба с чернильными потёками. Вместо всего этого — темнота, плотная, тёплая, промышленная: так темно бывает не в природе, а в помещении, где выключили свет.
Я с усилием повернул голову и увидел вокруг множество людей, стоящих вплотную друг к другу. И они были голые. Я опустил глаза — и с ужасом понял, что гол и сам. Я стоял в этой массе тел, среди живых манекенов, не в силах оторвать взгляда от нового места. Нагота делала нас беззащитными, лишёнными даже символической защиты одежды и социального статуса. Мы все были равны в своей наготе — голая плоть, ждущая своей участи.
«Меня перевели глубже», — пришла догадка, холодная и точная. Горы со сферой были приёмной, залом загрузки, где аватары ещё носили одежду-слепок из памяти. А это — цех. Настоящий. Туда, где работают с сырьём, сырьё поступает распакованным.
Но самым шокирующим было то, как формировались наши тела. Вокруг пульсировали тончайшие нити, похожие на кровеносные сосуды, светящиеся изнутри слабым рубиновым светом. Они опутывали нас коконами, формируя органы, кожу, мышцы — материальные оболочки для перенесённых сюда сознаний. У недавно «прибывших» нити ещё активно двигались, завершая сборку, — так 3D-принтер послойно выстраивает деталь.
В двух шагах от меня как раз заканчивали женщину. Нити сплетались и гасли слоями: сначала проступил тусклый каркас, по которому пробегали рубиновые искры, затем его облепило нечто полупрозрачное, желеистое, наливающееся плотностью на глазах, — и наконец поверх разлилась кожа, гладкая, ровная, без единой родинки. Родинки появились в последнюю очередь, россыпью, разом — как будто систему в конце сборки заставили свериться с оригиналом и доставить пропущенные детали. Пахло при этом озоном и, слабо, палёным сахаром. Я запомнил и этот запах. Мой внутренний файл давно перестал называться «Артефакты рендера» — теперь он назывался «Обвинительное заключение».
«Вот как мы здесь появляемся, — подумал я, глядя на свои руки, где под кожей пульсировали затухающие нити. — Сознание переносится, а тело печатается заново, из энергии этих нитей». Каждое погружение мир-фабрика отливал меня заново, как одноразовый стакан. Интересно, куда деваются старые? Об этом я предпочёл не думать — и, как выяснится позже, зря.
И вот я увидел маленький прожектор — луч, разрезающий тьму пополам. Он приближался. За ним ещё и ещё. Свет в этом месте вёл себя как хищник: не рассеивался, а бил узкими жёсткими лезвиями, и там, где лезвие проходило по рядам, из темноты на мгновение выступали лица — сотни лиц с одинаково запрокинутыми подбородками, — и снова тонули во мраке, как улов, отпущенный за ненадобностью. Я с усилием развернул голову и ужаснулся: вдалеке, в двухстах, а может, и в пятистах метрах, дрожало крошечное пятно фонарика, и бесчисленные тела заполняли всё пространство между нами. Их стало больше — вдвое, впятеро больше, чем в горах.
Часть фонарей приблизилась. Периодически они вспыхивали ярко-красным, выхватывая из темноты лица, сканируя шеренги, пробегая по рядам манекенов.
Тени приблизились, обрели резкость. Я различал фигуры — трое двигались в мою сторону, ещё с десяток расходились по флангам. Голоса стали отчётливыми. Люди были одеты в серые комбинезоны и кепки, держали планшеты и вносили пометки.
— Чисто, — услышал я слева.
— Чисто, — раздалось впереди.
Они проверяли людей-манекенов и вели детальный учёт, как при инвентаризации. Или сортировке. От этой мысли внутри всё сжалось.
«Отдел контроля качества», — с горькой иронией подумал я. Люди в комбинезонах походили на технический персонал при оборудовании, а не на тех, кто имеет дело с людьми. Для них мы были элементами системы, подлежащими проверке на функциональность.
На их комбинезонах темнели нашивки — стилизованная G в квантовой спирали. «ГигаКвант», — подтвердилась догадка. Компания напрямую хозяйничала в этом измерении.
Разговоры техников долетали обрывками, и я впитывал каждый — это была разведка, лучшая за все мои погружения:
— ...опять седьмую линию гонят без регламента. Я писал докладную...
— Твою докладную приложили к остальным. Стопка уже красивая.
— Ага, смешно. А когда лента встанет, кто виноват будет? Одри с шестого сектора уже неделю орёт на планёрках: не успеваем, их слишком много. Слышал вчера? На весь этаж.
— Слышал. И что ей ответили?
— Что ответили. «Расширяйте пропускную способность». Запуск на носу — теперь всем не хватает всех.
— Расширяйте... — второй сплюнул под ноги и не заметил, что себе на ботинок. — Пропускная способность — это, между прочим, вот они. — Луч его фонаря лениво мазнул по нашим лицам, по моему лицу, как мажут по стеллажу с тарой. — Их и так после каждого обновления вдвое дольше держат. Скоро круглосуточно держать начнут, помяни моё слово. И куда тогда... там, у них?
— А нам-то что — «там». Ты ещё про этику начни. Докладную приложат к остальным.
Они ушли по ряду, унося свет и оставляя мне темноту, в которой было над чем думать. «Вдвое дольше держат». «Скоро — круглосуточно». Я вспомнил Тома, застывающего по сорок минут. Система наращивала отбор мощности, и предел просматривался невооружённым глазом: день, когда нас перестанут возвращать совсем. И этот день, я подозревал, имел в чьём-то календаре точную дату — с обратным отсчётом на девять суток.
Меня будто ударило изнутри — в то место, где у стоящего манекеном человека положено находиться сердцу. «Одри, мы не успеваем, их слишком много». Слова, которые произнёс застывший муж женщины из группы поддержки, глядя сквозь неё. Том не бредил. Том, честный служебный терминал, транслировал сквозь себя рабочую склоку операторов — как динамик, забытый включённым. Здесь была Одри. Здесь были планёрки, докладные, регламенты. Ад оказался не котлами — ад оказался среднего звена.
Спустя несколько минут свет фонаря упал на моё лицо. В его отсвете я разглядел проверяющего: парень лет двадцати пяти, жующий жвачку, светил мне в горло. Нажав кнопку, он переключил фонарь на красный, посмотрел пару секунд и вернул обычный режим.
Пока он смотрел, я смотрел тоже — на его планшет, повёрнутый ко мне под удачным углом. Экран делился на колонки, и в колонках жили строки: длинные коды, а напротив каждого — статус. Большинство строк горело спокойным зелёным «НОРМА». Несколько — жёлтым «НАБЛЮДЕНИЕ». Одна, в самом верху, отдельно от прочих, — красным, и статус у неё был другой, из одного слова, которое я успел прочитать дважды, прежде чем парень опустил планшет:
«АКТИВ».
Кто-то на этой ленте ехал под красной строкой. Я очень хотел верить, что не знаю кто.
— Чисто, — бросил он, не переставая жевать. Затем, перейдя к моему соседу справа, вытащил жвачку изо рта и прилепил ему на лоб, ехидно ухмыльнувшись.
— Ты что делаешь, олень? — раздался голос со стороны.
— Да и чё? Им же пофигу! Эти мумии — они как зомби!
— Прояви хоть каплю уважения. Мать не учила?
— Да пошёл ты, — огрызнулся парень, но жвачку всё-таки снял и бросил на пол.
Я мысленно поблагодарил неизвестного заступника. Странная арифметика человечности: в цеху, где людей пересчитывают, как тару, нашёлся один, кому не всё равно. Возможно, на таких единицах и держится то, что мы по привычке зовём цивилизацией. Возможно, их тоже вносят в какой-нибудь реестр.
— Эй, Макс, глянь-ка сюда, — позвал кто-то неподалёку. — У этого похоже на начальную стадию инфестации.
Я скосил глаза. Мужчина средних лет светил красным фонариком в горло застывшему, и внутри виднелось слабое свечение.
— Помечай и вызывай хирурга, — ответил невидимый собеседник. — Этот «вирус» слишком близко к центральным путям.
Хирург явился через минуту — и явился в буквальном смысле: не подошёл, а сгустился из промышленной темноты между рядами, как сгущается конденсат. Тот же чёрный плащ, то же серебро волос. Может, тот же самый; может, у них общая внешность, как у машин одной серии. Он склонился над помеченным, и я, стоя в пяти рядах, услышал знакомый механический голос, диктующий в невидимый протокол: «Инфестация первой степени. Извлечение». Влажный, короткий звук. Мигающий свет, придавленный подошвой. И — я готов поклясться — тихий, почти нежный щелчок, каким закрывают за собой дверь в детскую. Хирург разогнулся, и темнота приняла его обратно.
Сорок секунд. Вся операция заняла сорок секунд, и никто из техников даже не обернулся. Здесь это было рутиной — как замена перегоревшей лампы.
«Вирус». То же слово, что у Алекса. Значит, светящиеся черви — форма заражения в системе. Но заражения чем? Аномалией сознания? Разрушительным кодом? И почему у меня, осознающего от макушки до пят, красный фонарь не увидел ничего? Ответ напрашивался, и он не утешал: то, что во мне, не было заражением. Заражение — это чужое в своём. А моё осознание было своим. Родным. Выращенным. Возможно — выращенным намеренно.
Минуты тянулись бесконечно. Я уже думал, что застрял здесь на долгие часы, — сознание никуда не исчезало. Но спустя полчаса настала полная тишина, и мрак сгустился, оплетая тела, как живой организм.
Сначала едва уловимо — лёгкая вибрация, гул. Потом движение земли. Но земли ли? Вибрация усилилась, и я понял: мы движемся! Огромный конвейер сдвинулся с мёртвой точки и потянул всех куда-то в темноту.
Платформа озарилась приглушённым голубоватым светом, идущим из-под ног. Я стоял не на земле — на гигантской транспортной ленте, уходящей к горизонту. Свет пробивался сквозь её полупрозрачную поверхность, и в его толще угадывалось движение — не механика, не шестерни, а медленные тягучие потоки, как в остывающей лаве. Лента была не сделана. Лента была выращена. По обе стороны тянулись металлические конструкции, похожие на промышленный трубопровод, только несравнимо масштабнее. По трубам что-то шло — я чувствовал это подошвами сквозь вибрацию ленты: неравномерные толчки, порциями, как глотки по гигантскому пищеводу. Я запретил себе догадываться, что именно там глотают. На трубах мерцали таинственные символы — не буквы и не цифры, а нечто среднее, непонятные глифы, пульсирующие в такт движению ленты. Я уже видел этот алфавит — выгравированным вдоль инструментов хирурга. Угловатые, вырождённые иероглифы, неуловимо похожие на настоящие — как силуэт человека похож на человека. Алфавит хозяев. Или тех, у кого хозяева его украли.
«Это не просто конвейер, — осознал я. — Это часть колоссального механизма, протянувшегося на километры».
Страх сковал сознание. Мы были не зрителями и не сосудами для странных кубов. Мы были сырьём, которое куда-то везли.
Медленно продвигаясь вместе с лентой, я заметил, что впереди, у края горизонта, разгорается зарево. Двигались мы неспешно, платформа периодически останавливалась и трогалась вновь. Такт-пауза, такт-пауза: ритм всех конвейеров всех заводов вселенной. Где-то впереди нечто принимало нас порциями — и в паузах успевало сделать с каждой порцией то, для чего нас везли.
За время пути я больше десятка раз получал контроль над частью тела — шевелил пальцами, сгибал колени. Полный контроль оставался недостижим. Но я заметил закономерность, достойную отдельной строки в моём обвинительном заключении: контроль возвращался в паузах конвейера и уходил на тактах движения. Система ослабляла хватку, когда была занята. У неё был предел многозадачности — а всё, у чего есть предел, можно перегрузить.
Я заметил, что у некоторых людей на конвейере на лбу светились символы — те же, что на трубах. Эти двигались иначе: не как зомби, а осознанно. Некоторые переговаривались.
«Персонал, — догадался я. — Те, кто работает здесь на постоянной основе». Люди со стёртых профилей? Добровольцы? Осуждённые? Я смотрел на светящиеся метки на их лбах и думал о крошечной голубой точке, померещившейся мне под кожей собственного горла. Разные метки. Разные реестры. Одна система.
Я подслушал обрывок разговора двух таких:
— ...третья смена сегодня адская. После обновления системы нагрузка выросла на шестьдесят восемь процентов.
— Ещё бы. Директор торопится с запуском. Говорят, конкуренты наступают на пятки.
— Да ладно, кто? «Крайтех»? Они до сих пор на старых алгоритмах сидят.
— Не скажи. У них есть что-то новое. Потому-то наши и гонят нас как лошадей.
«Здесь работают целые смены, — поразился я. — Целые отделы. Не эксперимент — полноценное производство». С текучкой, с авралами, с начальством, которое торопит. Самое страшное в этом месте было не механическое и не мистическое. Самое страшное было узнаваемое.
Конвейер двигался с механической неумолимостью. Я вспомнил детский ужас от мысли: что будет, если попасть на заводскую ленту, которую невозможно остановить. Сейчас я испытывал тот же ужас — стократно.
И тут, в очередной вспышке пробегающего света, я увидел его.
Джейкоб.
Он стоял на параллельной ленте, метрах в пятнадцати, голый, как все, с гаснущими рубиновыми нитями под кожей. Без кружки, без улыбки, без своей теории про «не грузи лишнего — не повиснет». Просто тело. Ресурс. Единица в чьей-то смете. Я смотрел на него, и внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее: там, в мире, он сейчас стоял в дверном проёме офиса или у своей кофемашины, и по его подсчётам терял «полторы минуты из жизни». Он не знал, что минуты не теряются. Минуты — изымаются. Вот сюда.
Я рванулся к нему — глупо, бессмысленно, всем корпусом, выигрывая у паралича сантиметры. Хотел крикнуть — горло выдало сиплый выдох, утонувший в гуле ленты. Что бы я ему сказал? «Джейкоб, проснись»? Здесь не было сна, из которого можно проснуться. Здесь была смена, которую можно только отстоять.
Его лента дрогнула и начала отклоняться — вправо, к боковому рукаву. Я скосил глаза на голограмму, висящую над ответвлением.
«ГЕНОМ-П».
Лента унесла Джейкоба в боковой туннель, и темнота сомкнулась за ним, как вода. Я запомнил название рукава — так запоминают номер вагона, в котором увезли близкого человека. Не зная зачем. Зная только, что забыть — нельзя.
По пути я разглядел и другие ответвления — боковые маршруты, куда перенаправлялись группы людей. Над каждым висели голограммы с обозначениями. Я разобрал несколько: «Библиотека-6», «Квантовые вычисления», «Геном-П», «Симуляция Риккерта». Не просто названия — специализации. Направления вычислений для разных типов человеческих «процессоров».
Последняя голограмма зацепила меня, как заусенец. «Симуляция Риккерта». Не расчёт, не проект — симуляция, с фамилией, как называют именные теоремы. Кто такой Риккерт и что за мир он заказал себе на этих мощностях? Сколько людей сейчас, стоя манекенами на своих кухнях и в своих офисах, просчитывают чью-то симуляцию — дожди в ней, войны в ней, чью-то любовь в ней? И следом пришла мысль, которую я тут же затолкал обратно, потому что с ней нельзя было стоять на этой ленте и оставаться в рассудке: если здесь считают чужие миры на наших мозгах — на чьих мозгах посчитан наш?
«Вот как это устроено, — подумал я. — Огромный процессор, где каждый участок решает свои задачи. А мы — его транзисторы, его микросхемы». «Библиотека-6». Шесть. У них и библиотеки шли под номерами. Я вспомнил здание-колосс среди снежных вершин и человека в очках, указавшего на него, — и лента подо мной дрогнула, поворачивая. Мне вдруг отчаянно захотелось узнать, к какому рукаву приписан я.
Я слышал, что бывали случаи, когда после застывания люди превращались в овощей, — редкость, несколько десятков исходов на весь мир. Но почему-то именно сейчас вспомнились те газетные заголовки. Брак. На любом производстве есть процент брака. Интересно, в чьей отчётности мы проходим — и какой процент потерь там считается приемлемым. В страховом деле есть циничный термин: «допустимый ущерб». Всю карьеру я считал его для чужих жизней. Оказалось — тренировался считать для своей.
Я попытался развернуться — с неимоверными усилиями провернул ногу и корпус. «С такой скоростью мне понадобятся часы, чтобы отступить на пару десятков шагов», — с отчаянием подумал я. Край платформы надвигался неизбежно. Я выдохнул и повернулся вперёд, готовясь принять то, что скрывалось за чертой этого и без того безумного мира.
Фигуры передо мной, доходя до края, исчезали — резко, без вскрика и без остатка, как строки, выведенные за пределы экрана. Сердце колотилось так, что грозило проломить грудную клетку. Страх сжимал горло невидимой рукой. За сотни тысяч лет эволюции человеческий организм научился отвечать на опасность — бежать или сражаться. Здесь я не мог ни того, ни другого. Эволюция не готовила нас к третьему варианту: ехать.
Пять фигур до края. Я попытался вспомнить что-нибудь важное — лицо Миры, океан, ветер, «зафиксировано при свидетелях», — как вспоминают, говорят, перед концом. Вместо этого память услужливо подсунула планшет техника и красную строку «АКТИВ». Четыре фигуры. Гул впереди разложился на составляющие: ритмичный лязг, шипение, и под ними — звук, которого не должно быть на производстве: многоголосый, слитный, тихий не то вздох, не то стон. Три фигуры.
Я зажмурился. Свет впереди стал нестерпимо ярким. Шум платформы и того, что ждало за краем, нарастал. Две. Одна. Тёплое зарево легло на веки.
Не в силах больше терпеть неизвестность, я в самый последний момент открыл глаза.