Глава: «Грани реальности»
С тех пор как я впервые увидел тот странный мир, жизнь превратилась в поиск ответов. Каждый день я практиковал погружение и старался продлить свои «застывшие» моменты. Сначала это напоминало попытку удержать воду в ладонях: она утекала, как бы я ни сжимал пальцы. Но постепенно я научился задерживаться в этом состоянии дольше. Две секунды превратились в пять, пять в десять.
Я подошел к делу единственным известным мне способом: как к тестированию. Завел журнал погружений: дата, время суток, длительность, что ел, сколько спал, что видел. Через две недели таблица выдала первую закономерность. Погружения удавались лучше на голодный желудок и при легкой усталости: организм охотнее отпускал сознание, когда ему было не до него. Через три недели выдала вторую, от которой я долго сидел, сняв очки и растирая переносицу. Длительность моих контролируемых погружений росла по геометрической прогрессии. Навыки так не растут. Так растет пропускная способность канала, который кто-то расширяет с той стороны.
С каждым погружением я пытался разгадать происходящее. Кто эти люди? Что за шар? Почему это вижу я? Ответов не было, зато копились данные, а данные в моем ремесле рано или поздно превращаются в ответы.
По мере тренировок записей в файле «Артефакты рендера» становилось все больше, и теперь это были записи посерьезнее. Запись одиннадцатая: свет уличного фонаря под окном достигал асфальта с задержкой в долю секунды, будто тек вниз, как мед с ложки. Порой мне мерещились пиксели в воздухе, мельчайшие точки, из которых состояла сама реальность. Запись четырнадцатая: фонарный столб у дома отбрасывал две тени под слегка разными углами, при одном-единственном фонаре. Я обошел его трижды, как дикарь вокруг идола. Тени сходились и расходились, не сговариваясь. Запись семнадцатая: в витрине кофейни я увидел ту же сцену, что видел утром на другом конце города. Женщина в желтом плаще роняет перчатку, мужчина поднимает, оба смеются. Те же лица. Тот же смех. Та же перчатка. В программировании это называется переиспользованием ассетов. В жизни это не называется никак, потому что в жизни такого не бывает. Конечно, все это могло быть перенапряжением. Но файл рос, а тестировщик не вычеркивает строки только потому, что они ему не нравятся.
В новостях все чаще мелькали люди, которые после долгих эпизодов «Паралича времени» возвращались изменившимися: с новыми навыками, знаниями, иногда с другой манерой держаться. Ученые объясняли это «нейросетевыми следами»: во время «застывания» в мозге будто бы формируются новые связи. Но почему инженер вдруг заговорил на языке, которого никогда не учил, или почему домохозяйка решила сложнейшие математические задачи, это не объясняло. Самый громкий случай крутили по всем каналам неделю: водитель автобуса из Осло очнулся после сорокаминутного эпизода и за вечер исписал четыре блокнота доказательством теоремы, над которой математики бились полвека. Доказательство проверили. Оно оказалось верным и записанным почерком, которым водитель не писал никогда в жизни. Его спрашивали: как? Он смотрел в камеру глазами человека, у которого в доме переставили всю мебель, и повторял: «Я просто это знал. Как будто кто-то забыл во мне свои инструменты».
Забыл инструменты. Я записал формулировку в журнал и подчеркнул дважды. Нас не просто использовали. Через нас что-то прогоняли, и иногда система забывала прибрать за собой.
Чем ближе я подбирался к ответу, тем больше вопросов возникало. Почему я? Почему сейчас? И что будет, если задержаться в этом состоянии еще дольше?
Мое второе пробуждение по ту сторону наступило так же неожиданно, как первое. Я поймал момент, когда сознание начинает погружаться в густую теплую смолу. Пугало это и успокаивало одновременно: ты тонешь, и тебе это нравится. Я резко вынырнул, открыл глаза и увидел ту же картину.
То же место. Те же люди. Они стояли, устремив взгляды вперед, и на этот раз я смотрел на них как на данные. Ужас оставил на потом. Лица были пустыми, белыми, лишенными эмоций. Ни холода, ни усталости, ни страха. Все смотрели в одну точку на небе, на огромный шар, похожий на солнце, но крупнее. Он пульсировал огненными ореолами, и в его ритме было что-то оскорбительно знакомое, что я никак не мог поймать, как мелодию, название которой вертится на языке.
Присмотревшись, я различил на шаре грани и панели. Это было сложное сооружение. Что-то в его форме напоминало иллюстрации к научным статьям о гипотетических мегаструктурах будущего: устройствах, которые собирают энергию звезд. Только эта висела в небе вместо солнца, уменьшенная и будто доработанная. Названия я тогда не вспомнил.
Это было одновременно красиво и жутко.
Вдруг мой взгляд выхватил из толпы знакомое лицо. Джейкоб. Наш Джейкоб из отдела интеграции, только без вечной кружки и без улыбки. Без всего, что делало его Джейкобом. Бледное, почти белое лицо, отрешенный взгляд. Это был он, без сомнений. В офисе он в этот час наверняка стоял у кофемашины, выпав из очереди на свои законные полторы минуты, и коллеги передавали его стаканчик по цепочке. А здесь он стоял по стойке смирно перед чужим солнцем и работал. Полторы минуты там. Неизвестно сколько здесь. Обменный курс времени между мирами никто не публиковал.
И тогда люди начали одновременно поднимать руки к шару. Мои руки тоже поползли вверх: кто-то управлял ими, дергая за сухожилия, как за шнурки. Сопротивляться было бесполезно. Я снова окунулся в теплую смолу, видение исчезло, и спустя мгновение я очнулся на улице.
Возвращаясь к привычной реальности, я испытал странное чувство: на долю секунды мне показалось, что улица вокруг состоит из точек, как картинка на экране. Ощущение быстро исчезло, но оставило гнетущий привкус нереальности. А что, если мир, который я всегда считал настоящим, всего лишь тщательная имитация?
Имитация, надо сказать, не самая добросовестная. Я-то знал, как выглядит код, который писали в спешке, под дедлайн. Наш мир сдали в релиз с открытыми багами. Вопрос только в том, кто подписывал акт приемки.
Следующие дни я провел в размышлениях, а видения обрастали деталями. Назавтра на работе я нашел Джейкоба у кофемашины, где же еще.
– Джейкоб, – я постарался, чтобы вопрос прозвучал буднично, – ты вчера в обед застывал? Часа в два?
Он глянул на часы на запястье, где приложение вело учет эпизодов: теперь такие стояли у всех.
– Ага, четыре минуты двадцать секунд. Личный антирекорд недели, – он отсалютовал мне кружкой. – А что, я успел сделать что-то героическое?
– Стоял очень мужественно.
– Это я умею, – Джейкоб хохотнул и отхлебнул кофе. – Слушай, а прикинь, если мы там, ну, внутри, что-то видим? Мужики в баре спорили. Я говорю – не может быть: я бы запомнил. У меня знаешь какая память? Я до сих пор помню, как меня в третьем классе с горки столкнули.
– И что там, по-твоему?
– Ничего, – он пожал плечами с той легкостью, за которую я его почти ненавидел. – Темнота. Как наркоз. Отключили – включили. Даже отдохнуть не успеваешь.
Он не понимал, о чем я на самом деле спрашиваю. Я понимал. Никто в мире не знал, куда исчезает сознание людей во время «Паралича времени». Никто, кроме меня. Или, может быть, еще кого-то, кто научился управлять своим погружением.
Я решил проверить теорию. В обеденный перерыв сел напротив Джейкоба и, когда он взялся за еду, стал ждать. Через несколько минут это случилось: он застыл с вилкой у рта, глаза остекленели, спагетти сползла с вилки обратно в тарелку. Никто в столовой не повернул головы. Я был почти уверен, что его сознание сейчас там, в мире снежных гор и пульсирующей сферы. Я сосредоточился и попытался нырнуть следом.
Получилось: меня утянуло в «смолу», а когда я вынырнул, передо мной был знакомый пейзаж. Джейкоба я заметил сразу, среди бесконечных рядов застывших. Он стоял в нескольких десятках метров от меня с тем же пустым лицом, что у всех вокруг. Я попытался двинуться к нему, но тело едва слушалось, только голова чуть поворачивалась. И все же это был прогресс: с каждым погружением мне доставалось чуть больше контроля.
Вернувшись, я досидел обед напротив жующего Джейкоба, который так и не узнал, что мы только что стояли рядом в другом мире, как два солдата одного строя. Он рассказывал про футбол. Я кивал. Внутри меня медленно, по градусу, остывала вера в то, что все это может оказаться сном.
– Ты чего такой? – Джейкоб ткнул вилкой в мою сторону. – На тебе лица нет. Тоже застыл, что ли?
– Задумался.
– Вот и не думай, – посоветовал он с набитым ртом, серьезно, как врач. – Я вычислил: кто много думает, тот чаще зависает. У нас в интеграции один все думал, думал – теперь по сорок минут стоит. Мозг – он как комп: не грузи лишнего, и не повиснет.
Я посмотрел на него долгим взглядом. В его теории, при всей людоедской простоте, было зерно, от которого делалось нехорошо: система как будто охотнее брала тех, кто больше думал. Мощные процессоры всегда в цене.
Дни тянулись, ничего нового не происходило, и я не спускал глаз с Джейкоба. Он оставался таким же, как всегда: шутил с коллегами, обсуждал новости, застывал на пару секунд и даже не замечал этого. Он понятия не имел, что его сознание куда-то уходит. Он просто жил. А я ему завидовал. Ему не нужно было бороться, не нужно было задавать вопросы, которые сводили меня с ума.
Зависть тестировщика к пользователю: пользователь жмет кнопки и радуется, тестировщик знает, что под кнопками, и больше не радуется никогда.
В пятницу я сделал то, за что в приличных компаниях увольняют. У нас, как у всех, стояла корпоративная система учета эпизодов, та самая, что поднимает тревогу, если сотрудник не отвечает на пинги дольше трех минут. Доступ к ее логам имели эйчары и медслужба. И тестировщики, которым забыли закрыть тестовый контур. Я не взламывал. Я просто вошел через дверь, которую сам когда-то проверял и о которой написал в отчете: «Рекомендуется закрыть». Рекомендации у нас читают так же внимательно, как лицензионные соглашения.
Я выгрузил статистику эпизодов по офису за квартал. Триста сорок человек, четыре тысячи с лишним застываний. Сначала я смотрел на общую кривую. Она росла, это я знал и так. Потом, скорее от въедливости, чем от подозрения, наложил эпизоды разных людей на общую шкалу времени.
И увидел.
Застывания шли пачками. В 10:12 в четверг замерли одиннадцать человек на трех этажах, с разбросом в четыре секунды. В 15:47 в среду девятнадцать. Люди, не знакомые друг с другом, сидящие в разных концах здания, выпадали из времени синхронно, как лампочки одной гирлянды. А между пачками лежали ровные чистые интервалы. Я вывел интервалы отдельным столбцом, и по спине… нет. Никакого холода по спине не было. Было хуже: было узнавание. Я видел такие интервалы тысячу раз на графиках нагрузки серверов. Пики. Простои. Пики. Простои.
Расписание.
Нас не косила болезнь. Нас вызывали, как вызывают вычислительные мощности из облака: по мере надобности, пакетами, в пиковые часы чужой нагрузки.
Я закрыл логи, стер выгрузку и полчаса сидел, глядя в погасший монитор, где отражался человек в тонких очках, который очень хотел бы оказаться сумасшедшим. Сумасшествие лечится. Расписание нет.
Расслабляться было нельзя. Я продолжал тренироваться и осваивал технику глубокого дыхания, чтобы не терять контроль при погружении. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Я представлял, как сознание тяжелеет и опускается в густую теплую смолу, которая увлекает меня в другой мир.
И однажды вечером, выходя из офиса, я снова застыл. На этот раз я был готов. Натренированное сознание, как мышца, мгновенно вынырнуло из смолы забытья, и я уставился на гору, рассматривая детали.
На этот раз я увидел то, чего не замечал раньше: странные структуры в основании гор, похожие на огромные технологические установки. Они были наполовину скрыты в скалах, но форма, металлический блеск, пульсирующие огни выдавали искусственное происхождение. Машины. Колоссальные, как будто пришедшие из невообразимо далекого будущего. Или ниоткуда. У «ниоткуда», как выяснится позже, тоже есть адрес.
И еще: пространство вокруг оказалось странно устроено. Под определенным углом зрения оно распадалось на мельчайшие кубики, как трехмерная пиксельная графика. А на горизонте, там, где края этого мира должны были сливаться с небом, я увидел сбой изображения: мерцание, искажение, как на экране с неисправной видеокартой.
«Недорендеренная компьютерная игра», подумал я, и мысль обожгла холодом. Если тот мир был симуляцией, то чем тогда был мой привычный?
Но в этот раз что-то изменилось. Дышать стало труднее: каждый вдох давался с усилием, будто воздух сменили на что-то более густое. Более живое.
И тут я увидел его.
Мужчина. Он выделялся из толпы, как опечатка в вылизанном коде. Длинный черный плащ развевался на ветру, хотя ветра здесь не было. Седые, аккуратно зачесанные назад волосы отливали серебром под светом белого шара. Он двигался легко, как существо, не связанное здешними правилами, и всматривался в лица стоящих людей, выискивая кого-то. Или что-то.
На его одежде был едва заметный логотип: стилизованная латинская G, свернутая в квантовую спираль. Я узнал символ «ГигаКванта». Значит, они знали об этом месте? Или даже создали его? Мысль показалась абсурдной, но совпадение было слишком странным, чтобы его игнорировать.
Он нашел, что искал. Незнакомец опустился на колени перед мужчиной, который стоял в нескольких десятках метров от меня. Каждое движение было отточенным, тысячекратно повторенным. Из кармана плаща он достал черный сверток и аккуратно положил на землю. Мужчина перед ним ничего не замечал. Лицо пустое, глаза смотрят в никуда: марионетка без воли.
Незнакомец развернул сверток, и ткань оказалась чем-то вроде скатерти-самобранки: на черной поверхности тускло поблескивали медицинские инструменты. Длинные, тонкие, с изгибами, не предусмотренными ни одной человеческой анатомией, какую я мог вообразить. Вдоль рукоятей бежала гравировка, цепочки угловатых символов, не букв и не цифр. Позже я буду вспоминать их и не смогу отделаться от сравнения: они походили на иероглифы, но на очень далеких, выродившихся потомков тех, что я видел в китайских ресторанах. Я подумал: «Он что, будет препарировать его прямо здесь?»
Но незнакомец был спокоен, почти расслаблен. Для него происходящее было обыденностью. Утренней сменой. Плановым обслуживанием. Он взял инструмент, напоминавший щипцы для льда, и выпрямился. Движения плавные, почти гипнотические. Он уверенно поднес инструмент к лицу мужчины, и я, напрягая все силы, подался вперед, чтобы рассмотреть подробнее.
Лицо мужчины было видно не полностью, но профиль четко вырисовывался в тусклом свете. Рот у него вдруг открылся сам, по команде. Не нехотя, по чуть-чуть, как у стоматолога: сразу, до отказа, с готовностью хорошо смазанного механизма. У человека внутри этого механизма никто ничего не спрашивал.
Незнакомец резким движением ввел инструмент в горло мужчины почти целиком. Меня поразило, насколько глубоко он это сумел. При желании он мог бы просунуть туда руку по локоть.
Но самое невероятное было впереди. Незнакомец не остановился. Его рука почти исчезла в горле мужчины, и я подумал, что вот-вот увижу, как она появится с другой стороны. Вместо этого он замер, склонив голову набок и прислушиваясь, как сантехник прислушивается к трубе, а затем резко дернул инструмент. В руках у него что-то блеснуло, и он сделал небольшой реверанс, как актер на сцене.
Молниеносным движением он что-то ухватил внутри тела и вытащил руку. В тусклом свете я различил белого светящегося червя, который извивался вокруг инструмента, пытаясь освободиться. Червь был длиной с ладонь, полупрозрачный, и внутри него, под мутной оболочкой, бежали строки, крошечные и плотные, как титры на старой пленке. Он не визжал и не шипел. Он мигал, часто и отчаянно, как курсор в пустом документе. От этого мигания было хуже, чем от любого визга.
Незнакомец вытащил червя целиком, бросил на землю и придавил ногой. Существо застыло в неестественной позе, как стеклянная фигурка, и начало рассыпаться. Я с ужасом смотрел, как червь превращается в струйки цифрового кода, в последовательности символов, быстро тающие в воздухе. Фрагмент программы, вирус, который незнакомец извлек из человека, как хирург удаляет опухоль.
А человек стоял. Все это время, с распахнутым ртом, с чужой рукой в горле, с извлеченным из него живым куском света, он стоял ровно, снег падал ему на плечи, а лицо не выражало ничего. Когда операция кончилась, рот закрылся так же механически, как открылся. Щелк. Обслужено. Следующий.
И тут меня кольнула догадка: а что, если «Паралич времени» вовсе не болезнь? Если это процесс, контролируемый и направляемый? А «черви» тогда сбои в этом процессе?
А если черви сбои, то возникал вопрос, от которого у меня пересохло во рту: что считается сбоем в системе, где норма стоять с пустыми глазами? Не то ли самое, что я делал прямо сейчас: смотреть, понимать, помнить?
Незнакомец свернул инструменты, уложил их в сверток и пошел прочь. Только теперь я заметил, что за ним не остается следов на снегу. Точнее, они появлялись с опозданием в полшага, слабо светясь голубым, будто мир не успевал просчитывать его походку. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез из виду. Когда он проходил ближе всего, я еще раз рассмотрел на его рубашке логотип, ту самую G в квантовой спирали. «ГигаКвант». Компания, чей слоган висел над моим городом девятиэтажной голограммой: «МЫ ДУМАЕМ О ВАС».
Думают. О нас. Здесь.
Я хотел пойти за ним, но тело все еще не слушалось. А потом все началось снова. Невидимая сила потянула нас к белому шару. Руки поднялись сами собой, как у марионеток. Сознание начало растворяться, и я в сотый раз шел по заезженному сценарию, теряя контроль.
Но прежде чем уйти в «смолу» окончательно, я заметил кое-что еще. На горизонте, почти на границе видимости, появилась фигура: человек в старомодных очках и черном костюме. Он не стоял в строю. Плаща с логотипом на нем не было. Он просто присутствовал, как присутствует в комнате мебель, которую вы могли поклясться, что не покупали.
Он смотрел прямо на меня, единственного во всем этом стотысячном строю, у кого двигались глаза. Ни ряды застывших, ни сфера его не занимали. Смотрел, как смотрят на долгожданного читателя.
А потом поднял руку и указал куда-то в сторону, где среди горных вершин виднелось странное строение, похожее на исполинскую библиотеку из древних легенд.
Я успел подумать: в мире, где людей раскладывают по полкам, обязана быть и картотека.
Изображение размылось, и смола сомкнулась над головой.