Глава: «Грани реальности»
С тех пор как я впервые увидел тот странный мир, моя жизнь превратилась в постоянный поиск ответов. Каждый день я практиковал погружение, стараясь продлить свои «застывшие» моменты. Сначала это было похоже на попытку удержать воду в ладонях — она утекала, как бы я ни старался. Но постепенно я научился задерживаться в этом состоянии всё дольше. Две секунды превратились в пять, пять — в десять.
Я подошёл к делу единственным известным мне способом — как к тестированию. Завёл журнал погружений: дата, время суток, длительность, что ел, сколько спал, что видел. Через две недели таблица выдала первую закономерность: погружения удавались лучше на голодный желудок и в состоянии лёгкой усталости — организм охотнее отпускал сознание, когда ему было не до него. Через три недели — вторую, от которой я долго сидел, сняв очки и растирая переносицу: длительность моих контролируемых погружений росла по геометрической прогрессии. Не тренировка. Не привыкание. Прогрессия — так растут не навыки. Так растёт пропускная способность канала, который кто-то расширяет с той стороны.
Каждое погружение я пытался разгадать происходящее. Кто эти люди? Что за шар? И почему я вижу это? Ответов не было, но я чувствовал, что приближаюсь к чему-то важному. К разгадке. К истине.
По мере тренировок я начинал замечать странные аномалии и в обычной реальности. Иногда свет уличных фонарей достигал земли с заметной задержкой, преодолевая расстояние не мгновенно, а неторопливо, сквозь невидимую вязкую среду. Порой мне мерещились пиксели в воздухе — мельчайшие точки, из которых состояла сама реальность. Файл «Артефакты рендера» распухал. Запись четырнадцатая: фонарный столб у дома отбрасывал две тени под слегка разными углами — при одном фонаре. Я обошёл его трижды, как дикарь вокруг идола. Тени сходились и расходились, не сговариваясь. Запись семнадцатая: в витрине кофейни я увидел ту же сцену, что видел утром на другом конце города, — женщина в жёлтом плаще роняет перчатку, мужчина поднимает, оба смеются. Те же лица. Тот же смех. Та же перчатка. В программировании это называется переиспользованием ассетов. В жизни это не называется никак, потому что в жизни такого не бывает. Конечно, это могло быть следствием перенапряжения, но интуиция подсказывала: я начинаю видеть что-то скрытое от других.
В новостях всё чаще мелькали сообщения о людях, которые после продолжительных эпизодов «Паралича времени» возвращались изменёнными — с новыми навыками, знаниями, иногда с другой личностью. «Нейросетевые следы», — объясняли учёные, предполагая, что во время «застывания» в мозге формируются новые связи. Но это никак не объясняло, почему инженер вдруг начинал говорить на языке, которого никогда не учил, или почему домохозяйка после «застывания» решала сложнейшие математические задачи. Самый громкий случай крутили по всем каналам неделю: водитель автобуса из Осло очнулся после сорокаминутного эпизода и за вечер исписал четыре блокнота доказательством теоремы, над которой математики бились полвека. Доказательство проверили. Оно было верным — и записанным почерком, которым водитель не писал никогда в жизни. Его спрашивали: как? Он смотрел в камеру глазами человека, у которого в доме переставили всю мебель, и повторял: «Я просто это знал. Как будто кто-то забыл во мне свои инструменты».
Забыл инструменты. Я записал формулировку в журнал и подчеркнул дважды. Нас не просто использовали — через нас что-то прогоняли, и иногда система забывала прибрать за собой.
Но чем ближе я подбирался к ответу, тем больше вопросов возникало. Почему я? Почему сейчас? И что будет, если я задержусь в этом состоянии ещё дольше? Мир становился всё более загадочным. И я знал: это только начало.
Моё второе пробуждение по ту сторону наступило так же неожиданно, как и первое. Я поймал момент, когда сознание начинает погружаться в густую, тёплую смолу. Ощущение было одновременно пугающим и успокаивающим — ты тонешь, и тебе это нравится. Резко вынырнув из неё, я открыл глаза и снова увидел ту же картину.
То же место. Те же люди. Они стояли, устремив взгляды вперёд, и на этот раз я заставил себя смотреть на них не с ужасом, а как на данные. Их лица были пустыми, белыми, лишёнными эмоций. Ни холода, ни усталости, ни страха. Все смотрели в одну точку на небе — огромный шар, похожий на солнце, но крупнее. Он пульсировал огненными ореолами, и в его ритме было что-то оскорбительно знакомое, что я никак не мог поймать — как мелодия, название которой вертится на языке.
Присмотревшись, я заметил, что шар имел странную структуру — не просто светящаяся сфера, а сложное сооружение с едва различимыми гранями и панелями, созданное по невероятно сложной технологии. Что-то в его форме, в том, как он взаимодействовал с пространством, напоминало иллюстрации из научных статей о гипотетических мегаструктурах будущего — сферах Дайсона, предназначенных для сбора энергии звёзд. Но это было не совсем то... уменьшенная, модифицированная версия.
Это было одновременно красиво и жутко.
Внезапно мой взгляд выхватил из толпы знакомое лицо. Джейкоб. Наш Джейкоб из отдела интеграции — только без вечной кружки и без улыбки. Без всего, что делало его Джейкобом. Бледное, почти белое лицо, отрешённый взгляд. Это был он, без сомнений. Дома, в офисе, он в это время наверняка стоял у кофемашины, выпав из очереди на свои законные полторы минуты, и коллеги передавали его стаканчик по цепочке. А здесь он стоял по стойке смирно перед чужим солнцем — и работал. Полторы минуты там. Неизвестно сколько здесь. Обменный курс времени между мирами никто не публиковал.
И в этот момент что-то произошло. Люди начали одновременно поднимать руки к светящемуся шару. Я почувствовал, как мои руки тоже поползли вверх — кто-то управлял ими, дёргая за сухожилия, как за шнурки. Попытки сопротивляться оказались тщетными. И тут я снова окунулся в тёплую смолу. Видение исчезло, мозг замер, и спустя мгновение я очнулся, стоя на улице.
Возвращаясь к привычной реальности, я испытал странное чувство — на долю секунды я увидел код этого мира. Действительность вокруг была не физической, а цифровой, состоящей из миллиардов точек, из алгоритмов и программных последовательностей. Ощущение быстро исчезло, но оставило после себя гнетущее чувство нереальности происходящего. Мир, который я всегда считал настоящим, был лишь тщательной имитацией.
И имитацией не самой добросовестной — я-то знал, как выглядит код, который писали в спешке, под дедлайн. Наш мир сдавали в релиз с открытыми багами. Вопрос был только в том, кто подписывал акт приёмки.
Последующие дни я провёл в размышлениях, и видения обрастали новыми деталями. На следующий день, выйдя на работу, я нашёл Джейкоба у кофемашины — где же ещё.
— Джейкоб, — я постарался, чтобы вопрос прозвучал буднично, — ты вчера в обед застывал? Часа в два?
Он глянул на часы на запястье, где приложение вело учёт его эпизодов — теперь такие стояли у всех.
— Ага, четыре минуты двадцать секунд. Личный антирекорд недели, — он отсалютовал мне кружкой. — А что, я успел сделать что-то героическое?
— Стоял очень мужественно.
— Это я умею, — Джейкоб хохотнул и отхлебнул кофе. — Слушай, а прикинь, если мы там, ну, внутри, что-то видим? Мужики в баре спорили. Я говорю — не может быть: я бы запомнил. У меня знаешь какая память? Я до сих пор помню, как меня в третьем классе с горки столкнули.
— И что там, по-твоему?
— Ничего, — он пожал плечами с той лёгкостью, за которую я его почти ненавидел. — Темнота. Как наркоз. Отключили — включили. Даже отдохнуть не успеваешь.
Он не понимал истинного смысла моего вопроса. Но я-то понимал. Никто в мире не догадывался, куда исчезает сознание людей во время «Паралича времени». Никто, кроме меня. Или, может быть, есть ещё кто-то, кто, как и я, научился управлять своим погружением.
Я решил проверить теорию. В обеденный перерыв я сел напротив Джейкоба и, когда он начал есть, стал ждать. Через несколько минут это случилось — он застыл с вилкой у рта, глаза остекленели. Спагетти сползла с вилки и повисла на краю тарелки. Никто в столовой не повернул головы. Моя интуиция подсказывала: сейчас его сознание там, в мире снежных гор и пульсирующей сферы. Я сосредоточился и попытался погрузиться следом.
Это сработало — меня утянуло в «смолу», а когда я вынырнул, то увидел знакомый пейзаж. И сразу заметил Джейкоба среди бесконечных рядов застывших. Он стоял в нескольких десятках метров от меня, с тем же пустым лицом, что и все вокруг. Я попытался двинуться к нему, но тело едва слушалось — только голова немного поворачивалась. И всё же это был прогресс: с каждым погружением я получал чуть больше контроля.
Вернувшись, я досидел обед напротив жующего Джейкоба, который так и не узнал, что мы только что стояли рядом в другом мире, как два солдата одного строя. Он рассказывал про футбол. Я кивал. Внутри меня медленно, по одному градусу, остывало что-то важное — вера в то, что всё это может оказаться сном.
— Ты чего такой? — Джейкоб ткнул вилкой в мою сторону. — На тебе лица нет. Тоже застыл, что ли?
— Задумался.
— Вот и не думай, — посоветовал он с набитым ртом, серьёзно, как врач. — Я вычислил: кто много думает, тот чаще зависает. У нас в интеграции один всё думал, думал — теперь по сорок минут стоит. Мозг — он как комп: не грузи лишнего, и не повиснет.
Я посмотрел на него долгим взглядом. В его теории, при всей её людоедской простоте, было зерно, от которого делалось нехорошо: система действительно охотнее брала тех, кто больше думал. Мощные процессоры всегда в цене.
Дни тянулись, но ничего нового не происходило. Жизнь снова затянула меня в рутину домашних дел и работы.
Теперь я не спускал глаз с Джейкоба. Он был таким же, как всегда, — шутил с коллегами, обсуждал новости, застывал на пару секунд и даже не замечал этого. Парень совсем не понимал, что с ним происходит. Не осознавал, что его сознание куда-то уходит, что он становится частью чего-то большего. Он просто жил. А я... я завидовал ему. Ему не нужно было бороться, не нужно было задаваться вопросами, которые сводили меня с ума.
Зависть тестировщика к пользователю: пользователь жмёт кнопки и радуется, тестировщик знает, что под кнопками, — и больше не радуется никогда.
В пятницу я сделал то, за что в приличных компаниях увольняют. У нас, как у всех, стояла корпоративная система учёта эпизодов — та самая, что поднимает тревогу, если сотрудник не отвечает на пинги дольше трёх минут. Доступ к её логам имели эйчары и медслужба. И тестировщики, которым забыли закрыть тестовый контур. Я не взламывал. Я просто вошёл через дверь, которую сам же когда-то проверял и о которой написал в отчёте: «Рекомендуется закрыть». Рекомендации у нас читают так же внимательно, как лицензионные соглашения.
Я выгрузил статистику эпизодов по офису за квартал. Триста сорок человек, четыре тысячи с лишним застываний. Сначала я смотрел на общую кривую — она росла, это я знал и так. Потом, скорее от въедливости, чем от подозрения, наложил эпизоды разных людей на общую шкалу времени.
И увидел.
Застывания шли пачками. В 10:12 четверга замерли одиннадцать человек на трёх этажах — с разбросом в четыре секунды. В 15:47 той же среды — девятнадцать. Люди, не знакомые друг с другом, сидящие в разных концах здания, выпадали из времени синхронно, как лампочки одной гирлянды. А между пачками лежали ровные, чистые интервалы. Я вывел интервалы отдельным столбцом, и по спине... нет. Никакого холода по спине не было. Было хуже: было узнавание. Я видел такие интервалы тысячу раз — на графиках нагрузки серверов. Пики. Простои. Пики. Простои.
Расписание.
Нас не косила болезнь. Нас вызывали. Как вызывают вычислительные мощности из облака — по мере надобности, пакетами, в пиковые часы чьей-то чужой нагрузки.
Я закрыл логи, стёр выгрузку и полчаса сидел, глядя в погасший монитор, где отражался человек в тонких очках, который очень хотел бы оказаться сумасшедшим. Сумасшествие лечится. Расписание — нет.
Но я не мог позволить себе расслабиться. Каждый день я тренировался, пытаясь продлить свои «застывшие» моменты. Я осваивал технику глубокого дыхания, чтобы не терять контроль при погружении. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Я представлял, как сознание становится тяжелее, как оно опускается в густую тёплую смолу, увлекающую меня в другой мир.
И однажды вечером, выходя из офиса, я снова застыл. На этот раз я был готов. Натренированное сознание, как мышца, мгновенно вынырнуло из фантомной смолы забытья, и я уставился на гору, рассматривая детали.
На этот раз я увидел то, чего не замечал раньше, — странные структуры в основании гор, похожие на огромные технологические установки. Они были частично скрыты в скалах, но их форма, металлический блеск, пульсирующие огни — всё указывало на искусственное происхождение. Не природные образования — машины. Колоссальные, непостижимые, созданные по технологии, пришедшей из невообразимо далёкого будущего. Или ниоткуда. У «ниоткуда», как выяснится позже, тоже есть адрес.
И ещё одно — в этот раз я заметил, что пространство вокруг имело странную структуру. Под определённым углом зрения оно распадалось на мельчайшие кубики, как трёхмерная пиксельная графика. А на горизонте, там, где края этого мира должны были сливаться с небом, я увидел сбой изображения — мерцание, искажение, как на экране с неисправной видеокартой.
«Недорендеренная компьютерная игра», — подумал я, и эта мысль обожгла холодом. Потому что если этот мир был симуляцией, то что тогда представлял собой мой привычный мир?
Но в этот раз что-то изменилось. Воздух вокруг стал плотнее, чем обычно. Дыхание давалось с трудом, каждый вдох был тяжёлым — я вдыхал не воздух, а что-то более густое, более... живое.
И тут я увидел его.
Мужчина. Он выделялся из толпы, как опечатка в вылизанном коде. Его длинный, чёрный как смоль плащ развевался на ветру, хотя ветра здесь не было. Седые, аккуратно зачёсанные назад волосы отливали серебром под светом белого шара. Его взгляд был пронзительным, анализирующим — он видел насквозь каждого, кто попадался ему на глаза. Он двигался с лёгкостью существа, не связанного здешними правилами. Уверенные, быстрые шаги выдавали целеустремлённость — он всматривался в лица стоящих людей, выискивая кого-то или что-то.
На его одежде был едва заметный логотип — стилизованная латинская G, свёрнутая в квантовую спираль. С удивлением я понял: это символ компании «ГигаКвант». Значит, они знали об этом месте? Или, может быть, даже создали его? Мысль показалась абсурдной, но всё же... Совпадение было слишком странным, чтобы его игнорировать.
И вдруг стало ясно — он нашёл то, что искал. Незнакомец опустился на колени перед мужчиной, стоящим в нескольких десятках метров от меня. Каждое движение было отточенным, тысячекратно повторённым. Он достал из кармана плаща свёрток чёрного цвета и аккуратно положил на землю. Мужчина перед ним не замечал происходящего. Его лицо было пустым, глаза смотрели в никуда — марионетка, лишённая воли.
Незнакомец развернул свёрток, и я увидел не просто ткань, а что-то вроде скатерти-самобранки. На чёрной поверхности тускло поблёскивали медицинские инструменты в призрачном свете белого шара. Длинные, тонкие, с изгибами, не предназначенными ни для одной человеческой анатомии, которую я мог вообразить. И по каждому инструменту, вдоль рукояти, бежала гравировка — цепочки угловатых символов, не букв и не цифр. Позже я буду вспоминать их и не смогу отделаться от странного сравнения: они походили на иероглифы. Не на те, что я видел в китайских ресторанах, — на их далёких, выродившихся потомков. От увиденного у меня перехватило дыхание. Мысль пронеслась в голове молнией: «Он что, будет препарировать его прямо здесь?»
Но незнакомец был спокоен, даже расслаблен. Для него происходящее было обыденным делом. Утренней сменой. Плановым обслуживанием. Он взял инструмент, напоминавший щипцы для льда, и выпрямился. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он уверенно поднёс инструмент к лицу мужчины, и я, напрягая все силы, наклонился, чтобы рассмотреть подробнее.
Лицо мужчины было видно не полностью, но профиль чётко вырисовывался в тусклом свете. Я заметил, как его рот вдруг открылся сам, по команде. Не так, как открывают рот у стоматолога — нехотя, по чуть-чуть. Рот распахнулся сразу, до отказа, с готовностью хорошо смазанного механизма. У человека внутри этого механизма никто ничего не спрашивал.
Незнакомец резким движением ввёл инструмент в горло мужчины, погрузив его почти целиком. Меня поразило, насколько глубоко он смог это сделать. При желании он мог бы просунуть туда руку по локоть.
Но самое невероятное было впереди. Незнакомец не остановился. Его рука почти исчезла в горле мужчины, и я подумал, что вот-вот увижу, как она появится с другой стороны. Вместо этого незнакомец замер на мгновение, склонив голову набок — прислушиваясь, как сантехник прислушивается к трубе, — а затем резко дёрнул инструмент. В его руках что-то блеснуло, и он сделал небольшой реверанс, как актёр на сцене.
Молниеносным движением он что-то ухватил внутри тела и быстро вытащил руку. В тусклом свете я различил белого светящегося червя, извивающегося вокруг инструмента в отчаянной попытке освободиться. Червь был длиной с ладонь, полупрозрачный, и внутри него, под мутной оболочкой, бежали строки — крошечные, плотные, как титры на старой плёнке. Он не визжал, не шипел — он мигал, отчаянно и часто, как курсор в пустом документе. И от этого мигания было хуже, чем от любого визга.
Незнакомец полностью вытащил червя, бросил на землю и придавил ногой. Существо застыло в неестественной позе, как стеклянная фигурка, а потом начало рассыпаться. Я с ужасом наблюдал, как, рассыпаясь, «червь» превращался в струйки цифрового кода, в последовательности символов, быстро тающие в воздухе. Это был фрагмент программы, вирус, который незнакомец буквально извлёк из человека, как хирург удаляет опухоль.
А человек стоял. Всё это время — с распахнутым ртом, с чужой рукой в горле, с извлечённым из него живым куском света — он стоял ровно, и снег падал на его плечи, и лицо его не выражало ничего. Когда операция кончилась, рот закрылся так же механически, как открылся. Щёлк. Обслужено. Следующий.
И в этот момент в моём сознании промелькнула страшная догадка: а что, если «Паралич времени» вовсе не болезнь? Что, если это процесс — контролируемый и направляемый? И эти «черви» — некая форма сбоя в этом процессе?
А если черви — сбои, то возникал вопрос, от которого у меня пересохло во рту: что считается сбоем в системе, где норма — стоять с пустыми глазами? Не то ли самое, что я делал прямо сейчас, — смотреть, понимать, помнить?
Незнакомец свернул инструменты, уложил их в свёрток и направился прочь, и я впервые заметил, что за ним не остаётся следов на снегу — точнее, следы появлялись с опозданием в полшага, слабо светясь голубым, как будто мир не успевал просчитывать его походку. Я замер, не в силах отвести взгляд, пока он не исчез из виду. В последний момент, когда незнакомец проходил ближе всего, я ещё раз рассмотрел на его рубашке логотип — ту самую G в квантовой спирали. «ГигаКвант». Компания, чей слоган висел над моим городом девятиэтажной голограммой: «МЫ ДУМАЕМ О ВАС».
Думают. О нас. Здесь.
Я хотел последовать за ним, но не мог. Тело всё ещё не слушалось. И тут всё началось снова. Невидимая сила потянула нас к белому шару. Руки поднялись сами собой — марионетки, ведомые неведомой рукой. Я почувствовал, как сознание начинает растворяться, как я снова иду по заезженному сценарию и теряю контроль.
Но прежде чем полностью погрузиться в «смолу», я заметил кое-что ещё. На горизонте, почти на границе видимости, появилась фигура — человек в старомодных очках и чёрном костюме. Он не стоял в строю. Он не носил плаща с логотипом. Он просто был — так, как бывает в комнате мебель, которую вы могли поклясться, что не покупали.
Он смотрел прямо на меня. Не на ряды застывших, не на сферу — на меня, единственного во всём этом стотысячном строю, у кого двигались глаза. Смотрел так, как смотрят на долгожданного читателя.
А потом поднял руку и указал куда-то в сторону, где среди горных вершин виднелось странное строение, похожее на исполинскую библиотеку из древних легенд.
Я успел подумать: в мире, где людей раскладывают по полкам, обязана быть и картотека.
Изображение размылось, и я погрузился в забытье.