Глава: «Начало всего»
Мое первое настоящее «застывание» случилось на пешеходном переходе через Седьмую улицу, в четверг, в 18:47. Я запомнил время с точностью до минуты, потому что смотрел на светофорное табло: шел обратный отсчет, оставалось двенадцать секунд зеленого.
А потом двенадцать секунд кончились. Все сразу.
Не было ни провала, ни темноты, ни ощущения потерянного времени. В этом главная подлость «Паралича»: изнутри он не ощущается никак. Табло показывало «12», а в следующее мое мгновение горел красный, поток машин уже несся мимо, обдавая меня водяной пылью из-под колес, и чья-то рука тянула меня назад, за бордюр.
– Эй, приятель! Ты чего встал посреди зебры?
Я стоял не посреди зебры. Я стоял в трех шагах от нее, на проезжей части, и справа от меня, в полуметре, остывал воздух, разрезанный бампером автобуса. Водитель что-то орал из окна. Слов я не разбирал, только видел, как открывается и закрывается его рот: слух возвращался позже зрения, кусками, как забытое вложение к письму.
– Первый раз, да? – мужчина, вытащивший меня, оказался пожилым, в оранжевом дорожном жилете. Он смотрел без любопытства, с усталым сочувствием ветеринара. – По лицу вижу, что первый. Ничего. Привыкнешь. Все привыкают.
Он похлопал меня по плечу и ушел, а я остался на тротуаре, разглядывая собственные ладони. Руки не дрожали. Это было неправильно: по всем законам жанра они обязаны были дрожать. Тело вело себя так, будто ничего не произошло, и от этого спокойствия делалось хуже, чем от любой дрожи. Я чувствовал себя квартирой, в которой кто-то побывал, пока хозяина не было дома. Все на местах. Ничего не пропало. И именно поэтому ясно, что кто-то побывал.
Началось с малого: легкие провалы, доли секунды, которые я списывал на усталость и переработки. Потом тот переход через Седьмую. Остальной мир застывал давно, на минуту, на две, иногда дольше: человек просто останавливался, а все вокруг шло дальше без его участия. Врачи, ученые, психологи разводили руками, и название «Паралич времени» объясняло ровно столько же, сколько слово «болезнь» в графе «диагноз».
Первые случаи, редкие и разрозненные, регистрировали еще несколько лет назад: экзотическая неврологическая аномалия, одна на сотни тысяч, курьез для медицинских журналов. Единичные инциденты за считаные месяцы стали глобальным явлением, и тут любой тестировщик вроде меня обязан был заметить паттерн. Первая массовая волна «застываний» пришла через два месяца после того, как компания «ГигаКвант» объявила о прорыве в области искусственного интеллекта.
Корреляция не причинность, скажет вам любой аналитик, и будет прав. Но когда кривая заболеваемости повторяет график релизов одной конкретной компании с точностью до изгиба, аналитик начинает плохо спать. Проверено на себе.
Эпидемия расползалась, как трещина по лобовому стеклу: сначала несколько городов, потом страны, потом весь мир. Люди боялись выходить на улицу, но уберечься было нельзя. Болезнь не выбирала: молодых и старых, богатых и бедных она брала одинаково. Страховые компании, включая мою, за полгода переписали все полисы, и «Паралич времени» вошел в раздел стандартных рисков, между наводнением и падением метеорита. Когда невозможное попадает в типовой договор, это и есть настоящий конец света. Тихий, с печатью и подписью сторон.
Технологии между тем неслись вперед, и гонка корпораций за то, чей искусственный интеллект окажется умнее, достигла апогея. Каждый день выходили новые релизы, свежие функции, обещания изменить жизнь человечества. За обещаниями стояла грязная борьба: запреты, суды, промышленный шпионаж, даже тюремные сроки, и все ради лишней доли процента рынка.
На рынке доминировали три гиганта: «Крайтех», «ГигаКвант» и «AISay». Каждый растил своего «франкенштейна», искусственный интеллект, который должен был стать новым этапом эволюции. Но лучше всех получился у «ГигаКванта»: думающий ИИ высокого порядка. Он работал безупречно, потреблял в разы меньше ресурсов, чем машины конкурентов, и брался за что угодно, от программирования заводских роботов до научных монографий. Прорыв поставил «ГигаКвант» на вершину технологической пирамиды.
Но как именно «ГигаКванту» удалось решить проблему вычислительной мощности, не мог объяснить никто. Квантовые компьютеры конкурентов даже близко не подходили к его показателям. Инженеры «Крайтеха» разобрали по байту все, что «ГигаКвант» когда-либо публиковал, и пришли к выводу, который отдавал чертовщиной, а не наукой: заявленная производительность физически не помещалась в его дата-центры. Мощности брались откуда-то извне. Ниоткуда. В научных кругах ходили слухи о странной находке на Туринском суперколлайдере, исполинском кольце, которое построили в Альпах, когда старые ускорители уперлись в потолок. Говорили об артефакте, найденном в пространственно-временной аномалии. Официально «ГигаКвант» слухи отрицал. Неофициально скупил все патенты Туринского проекта и засекретил экспериментальные журналы на девять лет. Компании не платят миллиарды за то, чего не существует.
Моя собственная жизнь была обычной, если не считать места работы: страховая компания, которая давно перешла на виртуальных помощников. Юристы, бухгалтеры, аналитики постепенно исчезали, замененные алгоритмами. Остались тестировщики и отладчики, такие парни, как я. Мы перепроверяли работу ИИ, чтобы он не ошибся в расчетах и не выдал клиенту ахинею вместо страхового полиса. Отделы сократились в разы, но человека пока никто не отменял, как и его мозг. Все боялись, что однажды эти чертовы нейросети выйдут из-под контроля, и тогда цивилизации конец.
Наш офис занимал двенадцатый этаж стеклянной коробки в деловом квартале: открытое пространство, перегородки по грудь, флуоресцентный свет, при котором любой человек выглядит как собственная посмертная фотография. По утрам мы стояли в очереди к кофемашине, и очередь эта была лучшим датчиком эпидемии в городе. Раз в два-три дня кто-нибудь в ней застывал, и остальные молча передавали его стаканчик по цепочке и ставили рядом, чтобы не остыл. Ритуал. Никем не утвержденный, нигде не записанный. Человечество приспосабливается быстрее, чем признается себе в этом.
Чаще других застывал Джейкоб из отдела интеграции, здоровый веселый парень с вечной кружкой, на которой было написано «Лучший в мире кто-то там». Он выпадал из времени по три-четыре раза на дню, преимущественно за едой.
– Опять? – спрашивал он, оттаяв, и смотрел на часы. – Сколько?
– Минуты полторы, – отвечал кто-нибудь.
– Полторы минуты, – Джейкоб скорбно заглядывал в кружку, где кофе успевал подернуться пленкой. – Между прочим, из моей жизни. Могли бы хоть вычитать из рабочего времени.
Все смеялись. Я тоже смеялся, первые месяцы. Пока не начал считать. У Джейкоба выходило до десяти минут в день. Час в неделю. Двое суток в год, вычеркнутых, изъятых, проведенных неизвестно где. А таких Джейкобов на планете были миллиарды. Кто-то получал наши двое суток. Кто-то ими пользовался. В страховом деле это называется «неосновательное обогащение». В моей голове это начинало называться иначе.
Возможно, постоянная работа с искусственным интеллектом что-то изменила в моем восприятии. Мозг адаптировался и стал иначе обрабатывать информацию. Я ловил себя на том, что мыслю алгоритмически: ищу шаблоны, выявляю закономерности там, где другие видят хаос. Профессор нейробиологии, у которого я когда-то учился, любил повторять: «Регулярное взаимодействие с ИИ меняет структуру нейронных связей в мозге человека». Тогда я пропускал это мимо ушей. Теперь думаю, не здесь ли причина того, что со мной происходит.
После случая на Седьмой я сделал то, что сделал бы любой запуганный горожанин с медицинской страховкой: пошел по врачам. МРТ, энцефалограммы, генетические панели, консилиум за консилиумом. Результат всегда один: «Неизвестная этиология. Лечения нет».
Последний невролог, усталая женщина с глазами человека, который повторяет одно и то же сорок раз в день, сняла очки и посмотрела на меня как на попутчика:
– Хотите честно? Мы не знаем, что это. Никто не знает. Ваш мозг во время эпизода активен – активнее, чем в бодрствовании. Он занят. Чем – нам не показывает.
– Занят, – повторил я. – Чем может быть занят мозг, пока хозяин стоит столбом на проезжей части?
– Живите как можете, – сказала она вместо ответа. Это была официальная формулировка, ее выдавали вместе с выпиской.
И я жил. Но с каждым днем все яснее ощущал: нас что-то пожирает, не меня одного, все человечество, аккуратно, малыми порциями, как грамотный паразит, который никогда не убивает носителя.
Люди искали ответы. Все, кто болел, собирались в группы, обсуждали симптомы, делились историями. Группы поддержки напоминали собрания секты, из которой сбежал бог: много свечей, много слов, ноль новостей.
Я продержался три собрания. На третьем слово взяла женщина лет шестидесяти в аккуратном сером кардигане, из тех, кто приносит на такие встречи домашнее печенье и следит, чтобы всем хватило.
– Мой муж застывает по сорок минут, – сказала она таким тоном, каким сообщают прогноз погоды. – Врачи говорят: тяжелая форма, но стабильная. Я приспособилась. Ставлю рядом стул, жду. А две недели назад он оттаял и… – она разгладила юбку на коленях, раз, другой, третий, – и назвал меня чужим именем. Одри. Я сорок лет Маргарет, а он посмотрел сквозь меня и сказал: «Одри, мы не успеваем, их слишком много». Потом моргнул и снова стал моим Томом. Ничего не помнит. Смеется. А я теперь не сплю, потому что думаю: кто такая Одри? И главное, чего они там не успевают?
Ведущий группы мягко предложил ей «не накручивать себя». Остальные закивали с облегчением людей, которым разрешили не думать. А я сидел, вцепившись в бумажный стаканчик, и стаканчик тихо хрустел, сминаясь. «Их слишком много» не было бредом. Это обрывок рабочего разговора. Я тысячу раз слышал такие в опенспейсе: усталый голос человека, который не вписывается в дедлайн.
Там, куда уходил Том, кто-то работал. И не справлялся с объемами.
Чем больше мы искали, тем меньше понимали.
В поисках ответов я наткнулся на статью в малоизвестном научном журнале. Автор, профессор Майк Рундерг, выдвигал теорию, что «Паралич времени» связан с квантовыми флуктуациями, влияющими на работу мозга. Наше сознание, предполагал он, существует не только в привычной реальности, но и в пограничных пространствах, недоступных обычному восприятию.
Я читал ее ночью, с третьей чашкой кофе, и на середине абзаца о «пограничных пространствах» поймал редкое для тестировщика чувство: код передо мной правильный. Недоказанный, но правильный. Я потянулся сохранить страницу.
Страница обновилась сама.
«Материал удален по требованию правообладателя».
Я нажал «назад»: кэш пуст. Открыл архивную копию, и архив вежливо сообщил, что такой публикации никогда не существовало. Поиск по имени автора выдал профиль преподавателя без единой статьи, фотографию-заглушку и дату увольнения «по собственному желанию», вчерашнюю. За те девяносто секунд, что я читал, профессора Майка Рундерга аккуратно вычли из мира, как строку из таблицы.
Людей не стирают за ошибочные теории. Их высмеивают: это дешевле. Стирают за правильные.
В ту ночь я впервые за полгода открыл ящик стола, куда убрал фотографию. Мы с Мирой на берегу океана: у нее волосы, сбитые ветром на лицо, у меня идиотски счастливое выражение, которое я больше ни разу не видел в зеркале. Полгода назад она хлопнула дверью, а я объяснил себе, что так правильно, что я отпустил ее ради ее же безопасности. Красивая версия, удобная. По ночам вроде этой она сбоила, как плохо оттестированный релиз. Я задвинул ящик. Некоторые баги дешевле не запускать, чем чинить.
Но однажды я решил, что сдаваться нельзя. Если нельзя избавиться от болезни, ее придется понять. Логика тестировщика проста: если система ведет себя странно, не убегай от ошибки, воспроизведи ее. Поставь эксперимент. Загони баг в угол и смотри ему в глаза, пока он не признается, из какой он строчки кода.
Я начал практиковать медитацию погружения, пытаясь войти в это состояние сознательно. Сел по-турецки на пол собственной квартиры, как идиот из рекламного ролика про осознанность, закрыл глаза и стал ждать. День. Второй. Неделю. Я учился ловить предвестники. За пару секунд до приступа у меня в ушах вязли звуки, как мухи в сиропе, зрение наливалось желтизной, а сердцебиение отставало от себя самого, как плохо синхронизированная звуковая дорожка. Мир при этом шумел, как всегда: вата была у меня в ушах. Сначала ничего не получалось. Я застывал, как все, без контроля и без понимания. Но с каждой попыткой я чувствовал, что могу задержаться в этом состоянии чуть дольше. Доли секунды, потом несколько полных секунд.
Я научился плавать в этой «смоле», как стал называть состояние, вязкое, теплое, затягивающее. Название пришло само: в детстве я утопил палец в кедровой живице и запомнил ощущение навсегда. Мягкая ловушка: она тебя даже не хватает, она просто перестает отпускать. С каждой практикой я все яснее понимал, что передо мной никакая не неврологическая аномалия. Это портал. Дверь в какое-то другое пространство.
А у любой двери, учит нас страховое дело, есть две стороны и как минимум один владелец. И я почти никогда не ошибаюсь в вопросах, кто за что платит.
Заодно я начал замечать мелочи и по эту сторону двери, и тестировщик внутри меня завел отдельный файл. Назвал честно: «Артефакты рендера». Первые записи были такими, что стыдно перечитывать: лица, которые вроде бы уже видел, фразы, услышанные дважды. Файл пополнялся.
А город тем временем готовился к празднику. «ГигаКвант» анонсировал скорый выход новой системы, ИИ высокого порядка, «следующей ступени эволюции мышления», и реклама расцвела на каждом свободном пикселе городской поверхности. Над проспектом висела голограмма высотой в девять этажей: серебристая сфера, из которой лучами расходился свет, и слоган «МЫ ДУМАЕМ О ВАС».
Я стоял под ней вечером, задрав голову, среди сотен таких же запрокинутых лиц, и не мог отделаться от мысли, что в слогане ошибка пунктуации. Или, наоборот, безупречная честность. «Мы думаем – о вас». Мы производим мышление, и сырье для него вы.
В тридцати шагах от меня, у витрины, застыла девушка с поднятой рукой: ловила такси, да так и осталась стоять, голосуя вечности. Прохожие огибали ее отработанным маневром. Голограмма переливалась, и по неподвижному лицу девушки бежали серебристые блики.
Я достал телефон и снял ее на видео, нарушив единственное правило, которое город успел выработать. Дома пересмотрел запись раз двадцать. Девушка простояла девять минут, и все девять минут у нее мелко, часто дрожали веки, как у спящего, которому снится бег. Так ведут себя не выключенные люди. Так ведут себя занятые.
И вот однажды вечером, когда я в очередной раз вошел в это состояние усилием воли, случилось невероятное.
Погружение в тот вечер шло тяжело, толчками, как лифт со сбоящим приводом. Смола сомкнулась над головой, привычная пустота обняла со всех сторон, а потом пустоту выключили.
Я открыл глаза, или то, что считал глазами, и увидел… снег.
Он шел хлопьями, большими и пушистыми, как в детских сказках. Хлопья падали неторопливо и абсолютно беззвучно, и эта беззвучность резанула первой: снегопад такой силы должен шуршать, шелестеть, дышать. Этот не дышал. Вокруг стояли горы, величественные и неприступные, и с их геометрией было что-то не так: слишком ровные грани, слишком правильные изломы, будто хребет собирали из полигонов и на финальное сглаживание не хватило бюджета. Холод не ощущался холодом, скорее информацией о холоде, вежливым уведомлением: здесь минус, примите к сведению.
Но самое странное было другое: я был не один. Тут были люди. Тысячи. Десятки тысяч. Они стояли толпами, одетые кто во что: кто-то в летней футболке, кто-то в зимнем пальто, кто-то в больничной пижаме, кто-то в фартуке с логотипом бургерной. Срез человечества, выдернутый из своих часовых поясов и погод, и ни на одном лице не было ни удивления, ни холода, ни вопроса. Все они смотрели вперед, в одну точку, где в небе висел белый сферический сгусток энергии. Он пульсировал, как живой, раздуваясь и опадая в медленном ритме, и снег в его свете то вспыхивал белым, то гас. Небо дышало.
Я попытался шевельнуться, и тело не ответило. Попытался закричать, с тем же успехом. Работали только глаза, и я смотрел, выжимая из этого единственного доступного мне действия все. Ряды людей уходили к горизонту, ровные, как серверные стойки, над ними висела сфера, и вся картина походила на процесс больше, чем на пейзаж. На что-то работающее.
Я хотел рассмотреть все внимательней, но через секунду меня выдернуло. Видение исчезло, и я вернулся в реальность. Стоял посреди собственной комнаты, и по часам отсутствовал одиннадцать минут. По ощущениям секунд сорок. Кто-то опять недоплатил мне разницу.
Галлюцинации так не работают: в них не бывает стройных рядов и инвентарной точности. Я не придумал это. Я это увидел.
В тот вечер я долго сидел, пытаясь зарисовать увиденное. Сфера в небе, горы, толпы людей: все было настолько настоящим, что назвать это галлюцинацией мешала профессиональная честность. Рисую я, мягко говоря, на уровне школьного заборного творчества, но и заборного уровня хватило: на листе проступила система. Толпа стояла рядами. Ряды сходились к сфере. Я машинально пронумеровал их, как нумерую тестовые сценарии, и рука остановилась сама.
Людей в моем видении никто не собирал в толпу.
Их выстроили. Выровняли. Подключили.
И где-то на краю сознания билась мысль: а если это не болезнь? Если «Паралич времени» лишь побочный эффект чего-то гораздо большего? И почему именно сейчас, в эпоху бурного развития искусственного интеллекта?
Я смотрел на рисунок, на ряды человеческих фигурок, сходящиеся к пульсирующему кругу, и страховой аналитик у меня в голове холодно, без паники, вывел итоговую строку отчета.
Это была не толпа.
Это была схема.
А в схемах, я знал по работе, не бывает лишних элементов. Если я увидел систему, значит, я в нее уже включен.
Оставался один вопрос, и он не давал мне уснуть до рассвета: заметила ли система, что один из ее элементов открыл глаза?
Ответ у системы, конечно, был. Я взял карандаш и вывел на полях схемы дату, время и слово «проверка»: в моем деле баг-репорт считается принятым, когда у него появляется номер. Оставалось дождаться, кто мне его присвоит.