Глава: «Сквозь трещину»

Погружение не отличалось от предыдущих, если не считать затуманенного алкоголем сознания. Алкоголь тёплым вязким туманом обволакивал разум, размывая границы реальности. Концентрация давалась с трудом, а выход из погружения отдавался болью. Смола в этот раз была неохотной, комковатой — я продирался сквозь неё, как сквозь остывший клей, и вынырнул с той стороны запыхавшимся, хотя дыхание здесь было чистой условностью.

Первым делом я, по выработавшейся привычке, провёл инвентаризацию: что сегодня моё. Глаза — мои. Шея — на четверть. Пальцы правой руки отозвались слабым, ватным шевелением — рекорд, которым в другой день я бы гордился. Пьяное тело там, в реальности, стояло сейчас на мокрой улице у бара, а его здешняя копия подчинялась мне ровно настолько, насколько подчиняется утопающему его отражение. И всё же с каждым погружением доля «моего» росла. Система выдавала мне тело по частям, как выдают инструмент под расписку, — и я не был уверен, что мне нравится щедрость кладовщика.

Когда я открыл глаза по-настоящему, оглядевшись, первой мыслью было: здесь ничего не меняется. Для параллельной вселенной или иного мира тут было слишком обыденно. Слишком статично. Декорация, застывшая в ожидании спектакля, который разыгрывается снова и снова по одному сценарию. Сфера над головой всё так же пульсировала, безвольные фигуры вокруг — мысленно я давно окрестил их зомби — продолжали свой молчаливый ритуал.

Впрочем, кое-что новое пьяное зрение всё-таки выловило — или трезвое зрение раньше отказывалось это видеть. Высоко над хребтом, там, где серое небо сходилось с пиками, по небосводу расползались тёмные потёки. Не тучи — именно потёки: длинные чернильные струи, стекающие сверху вниз по невидимому стеклу, и в глубине этих струй, если смотреть не мигая, проступало движение — плотные колонки символов, бегущие вниз, как дождь на мониторе. Небо протекало. Сквозь красивую картинку мира просачивался его код, и никто из ста тысяч стоящих под этим небом не мог поднять голову и увидеть.

Я мог. Иногда я думаю, что это и есть точное определение проклятия: возможность видеть то, о чём некому рассказать.

Но, вглядевшись в сферу внимательнее, я вдруг замер.

— Подожди, сфера... — прошептал я. — Такое знакомое слово... Последние дни я только о ней и читал... Сфера... Сфера Дайсона? — едва слышно произнёс я.

Озарение пронзило меня электрическим разрядом, пробежавшим от затылка до кончиков пальцев. Пьяный туман сдуло в одно мгновение — страх трезвит лучше любого нашатыря. Но как она здесь оказалась? Неужели это она? И как я мог раньше не увидеть? Все детали сложились в голове, как складывается стек-трейс, когда наконец находишь ту самую строку: лёгкий гул вибраций, специфический ритм работы, масштабы... Эта сфера не висела над горой. Она стояла в небе, как солнце, огромная и пульсирующая, как живое существо.

Только теперь я начал различать едва проступающие грани её структуры. Она была не такой, как я представлял. В научных статьях сферу Дайсона описывали как гигантскую конструкцию, охватывающую звезду. Но эта... Она была её извращённым подобием — меньше, компактнее, точно кто-то взял величественную космическую концепцию и сжал её до размеров, пригодных для этого искажённого кармана реальности. Уменьшенная версия. Прототип. И всё же она излучала невероятную энергию, светясь холодным, неестественным светом.

«Крайн описал тебя за год до того, как бросил науку, — подумал я, глядя на неё снизу вверх, как муравей на прожектор. — Он не проектировал тебя. Он тебя нашёл. Инструкцию к тебе он сочиняет до сих пор».

Внезапно я ощутил, как неведомая сила поднимает мои руки. Не рывком — плавно, вежливо, с невыносимой уверенностью механизма, который проделывал это миллиарды раз. Паника заструилась по венам холодным ядом. Я пытался сопротивляться, напрягая каждую мышцу, но тело предало меня, подчиняясь чужой воле. Это было не движение — подчинение, абсолютное и безоговорочное. Я смотрел на свои ладони, которые медленно, против моей воли, тянулись вверх, к пульсирующей сфере.

Меня охватила дрожь от осознания: это ритуал. Древний, жуткий ритуал поклонения божеству из пульсирующего света и энергии. Только у этого культа не было жрецов и не было веры. Была технология. Мы молились так, как молится сервер, отправляя пакеты в дата-центр.

Но на этот раз всё было иначе. Я оставался в сознании. Осколки моей личности не рассыпались, как обычно, а цеплялись друг за друга, удерживая целостность в море чужеродного влияния. Обычно в этот момент меня выключали, как машину. Возможно, дело было в алкоголе — расслабление и погружение шли иначе. Или я просто стал сильнее. Хотя... сильнее ли?

Или — мысль скользнула по краю сознания холодной струйкой — меня в этот раз намеренно оставили включённым. Посмотреть, что я буду делать. Активы положено тестировать.

Спустя мгновение я ощутил ЭТО.

Ощущение было настолько чуждым, настолько противоестественным, что разум отказывался его принимать, отгораживаясь стеной отрицания. Невидимая сила, холодная и безжалостная, впилась в мой рот — пальцы титана проникли в гортань сквозь зубы и начали раздвигать её. И не только мне — всем стоящим вокруг. Шире. Ещё шире. Челюсти вот-вот должны были вывихнуться, я ждал влажного треска рвущихся связок. Но вместо этого с ужасом осознал: рот открылся неестественно широко — в два, а то и в три раза больше обычного.

Больно не было. И в этом заключался особый, извращённый ужас происходящего. Это было унизительно. Я чувствовал, как мышцы лица растягиваются до предела, как кожа на щеках натягивается, готовая порваться. Мысль о том, что над телом проводится насильственный эксперимент, что меня используют как сосуд для чего-то чуждого, заставляла сознание метаться, как загнанное животное. Паника захлёстывала разум, но тело оставалось неподвижным. Оно больше не было моим. Оно принадлежало ей. Сфере.

Я скосил глаза — единственное движение, оставленное мне в собственность, — и увидел соседей по строю. Старик в пижаме, из-под которой торчали худые щиколотки в разных носках, — где-то в мире он лёг вздремнуть после обеда и не знал, что дежурит здесь. Девочка-подросток с наушниками, всё ещё висящими на шее, — музыка в них, наверное, до сих пор играла где-то там, в мире, где её тело стояло посреди школьного коридора. Женщина в форме медсестры, с бейджем, развёрнутым тыльной стороной, — я почему-то мучительно захотел узнать её имя, как хотят узнать имя соседа по камере. У всех — распахнутые до отказа рты, запрокинутые головы. Стотысячный хор, замерший за миг до ноты. Мы были похожи на птенцов. На гнездо птенцов размером с город, ждущих кормёжки.

Сравнение оказалось пророческим — и я никогда себе этого не прощу.

И тут началось. Время вокруг меня изменило ход — оно то ускорялось, то замедлялось, пульсируя в такт огромному сердцу сферы. Сфера начала издавать гулкую пульсацию, расширяясь и сужаясь. На её боку проступила едва уловимая грань. Тонкая линия света прочертила поверхность, постепенно расширяясь, как веко, медленно открывающее нечеловеческий глаз. Трещина в реальности — тонкая, почти невидимая, — и из неё в нашу сторону устремились прозрачно-серые кубы со светящимися гранями.

Они двигались с математической точностью — каждый следовал заданной траектории, образуя в воздухе сложные геометрические узоры, невозможные для случайного движения. Рой. Идеальный, безмолвный рой, в котором не было ни одного столкновения на миллионы траекторий, — воздушное движение, о котором диспетчеры всех аэропортов мира не смели и мечтать.

Я почувствовал резкий толчок, и первый куб влетел прямо в моё горло.

Он был холодным, как лёд, и тяжёлым, как свинец. Ещё один. И ещё. Каждый куб нёс ощущение чужой тяжести — кусок иной реальности, насильно втиснутый в нашу. Я хотел закричать, но тело не слушалось. Я стоял, а кубы влетали в горло один за другим, наполняя меня холодным и чужим. Они не проваливались в желудок — они растворялись где-то на уровне груди, расходясь по телу волнами колючего инея, и с каждой волной в голове вспыхивало постороннее: обрывок формулы, кусок молекулярной решётки, разворот немыслимой геометрической фигуры. Вспыхивало — и гасло, не оставляя следа, как чужие сны. Каждый куб приносил странное ощущение — сознание растворялось, уступая место чему-то другому. Чему-то, что не должно было находиться внутри меня.

Я чувствовал, как они движутся внутри, заполняют меня, вытесняя мою сущность. Что-то извне бесцеремонно вторгалось в самую интимную часть моего существа, в сознание, перестраивая его по своему усмотрению. Мысли стали мутными, в голову влили густой чёрный туман. Я пытался сопротивляться — тщетно. Я был марионеткой, куклой, которой управляла неведомая сила.

Где-то на десятом кубе я перестал считать. Где-то на двадцатом — перестал понимать, зачем считал. К тридцатому во мне осталось очень мало меня: тонкая плёнка наблюдателя, распластанная по внутренней стенке собственного черепа. И эта плёнка, последняя линия обороны, продолжала делать единственное, что умела, — фиксировать. Запоминать. Свидетельствовать.

А фиксировать было что. Сквозь чёрный туман, заливший мысли, я начал различать в нём структуру — так в шуме водопада, если вслушаться, проступает ритм. Мой мозг работал. Не я — мозг, сам по себе, на всю доступную мощность: где-то на его глубине с чудовищной скоростью перемножались матрицы, сворачивались белковые цепи, ветвились деревья решений. Я не решал эти задачи — я был помещением, в котором их решали. И на самом краю этой чужой работы, на периферии, болталось нечто вроде служебной пометки, вспыхивающей раз за разом среди потока: строка символов, короткая, настойчивая, как штамп на каждом листе. Я не смог её прочесть. Я смог её запомнить — семь знаков, начинающихся с тройки. Тогда я ещё не знал, что запомнил.

И тут я увидел их. Людей вокруг. Рты распахнуты, глаза пусты, лица искажены гримасами, в которых не осталось ничего человеческого. Восковые фигуры, застывшие в момент невыносимого страдания, — с той лишь разницей, что глаза... глаза продолжали жить. Они стояли, как статуи, и кубы влетали в них один за другим, наполняя тем же холодом, той же чуждой энергией. Жуткое зрелище — сотни людей, превращённых в сосуды для непостижимой силы.

И я был одним из них.

Внезапно все, как по команде, повернулись в другую сторону. Движение было синхронным, механическим — роботы, получившие один программный код. Сто тысяч подошв скрипнули по снегу одновременно, единым звуком, и от этого хорового скрипа мне захотелось выть — но выть было нечем: моё горло больше мне не принадлежало.

Передо мной открылось то, что всегда оставалось за спиной.

Ещё одна сфера.

Она парила над землёй вторым извращённым солнцем, но была иной — темнее, хищнее, если подобное можно сказать о неодушевлённом объекте. Эта была ближе, больше и походила на магический портал. Если первая сфера светилась стерильной белизной операционной, то эта отливала глубинным, венозным багрянцем, и пульсировала не в такт первой, а в противофазе: одна вдыхала — другая выдыхала. Два лёгких одного невидимого исполина. И мы, стотысячный строй, стояли ровно между ними — там, где положено находиться крови.

В следующий момент я ощутил, как в такт пульсации кубы начали вылетать из моего горла обратно. Процесс напоминал рвоту, но вместо желудочного содержимого из меня извергались странные артефакты. Они изменили цвет и структуру — стали тёмными, почти чёрными, с едва заметными красными прожилками. Они напитались чем-то из меня, забрали часть моей сущности и теперь несли её хозяину. Роем они устремились в тёмную сферу, и та жадно поглощала их. Моё тело застыло в неестественной позе, запрокинув голову и выгнув позвоночник, как антенна, отработавшая сеанс передачи.

Серое — внутрь. Чёрное — наружу. Сырьё — на входе, продукт — на выходе. Я смотрел, как последние кубы с моей начинкой исчезают в багровой пасти, и внутри выжженного, опустошённого сознания холодно оформлялся вывод, достойный годового отчёта:

конвейер.

Ритуал закончился, и по рядам, как по цеху после смены, двинулись они. Хирурги. Теперь я видел, что человек в плаще был не один — их было не меньше дюжины, рассыпанных по всему полю: чёрные фигуры, скользящие между застывшими с фонарями, вспыхивающими красным. Плановый осмотр после нагрузки. Один прошёл в трёх рядах от меня — я узнал ту же нечеловеческую экономность движений, ту же гравировку на инструментах, — остановился возле девочки с наушниками, посветил ей в горло красным, секунду изучал что-то видимое лишь ему и двинулся дальше. Девочку признали исправной. Я поймал себя на чувстве, которому не было прощения: на облегчении, что не меня.

И в этот момент я ушёл. Ушёл в смолу.

Погружение было стремительным — не плавный спуск, а падение в бездну. Последней мыслью, промелькнувшей в гаснущем сознании, была страшная догадка: «Нас используют. Мы — фильтры для информации. Или энергии. Или чего-то ещё более страшного...»

Я проснулся резко, вскрикнув. Горло саднило, точно я кричал часами, хотя в реальности не издал ни звука. Тело била крупная дрожь, как после удара током, — подняться удалось не сразу. Во рту стоял вкус металла и талого снега — сувенир из мира, где я никогда не был телом. Я огляделся. Дома. На своём диване. Ботинки сняты и ровно поставлены у двери. Куртка на вешалке. Я так не делаю даже трезвым.

— Как... — прошептал я, не веря. — Это было... реально? Или воображение? Но как я оказался дома?

Мысли путались, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как волны о скалы в шторм. Последнее, что я помнил из внешнего мира, — мокрая улица у «Драной кошки» и накатывающая волна. Между той улицей и этим диваном лежал провал длиной в вечер. Кто-то прошёл этот путь моими ногами, открыл мою дверь моими руками и уложил меня на диван с аккуратностью, от которой стыла кожа.

Я лежал, боясь пошевелиться, и слушал квартиру. Квартиры ночью не молчат — они дышат: гудит холодильник, щёлкает остывающая батарея, ворочается за стеной сосед. Всё это было на месте, все звуки сходились с описью. Кроме одного. К дыханию квартиры примешивалось ещё чьё-то — беззвучное, но ощутимое, как ощутимо чужое присутствие в тёмном лифте. Воздух в комнате был занят. В нём кто-то стоял.

И тут я услышал шорох в углу комнаты.

Воздух в лёгких загустел. Кто-то был рядом. Я повернул голову и увидел встающую тень. Человек. Его силуэт соткался из сгустившегося мрака, обретая форму и плотность на границе моего восприятия. Он подошёл и наклонился. В свете тусклого ночника я заметил блики на его силуэте — длинный плащ, серебро зачёсанных назад волос.

И тут я осознал: передо мной стоял тот самый человек. Жуткий хирург из мира застывших людей и пульсирующих сфер. Мужчина в плаще из другой реальности.

Он существовал. И сейчас стоял прямо передо мной. Здесь.

Зрачки расширились, пульс взлетел до предела. «Они нашли меня. Они узнали, — билось в голове. — Я выбился из шаблона, нарушил протокол, и теперь они пришли исправить ошибку». Я хотел закричать — не мог. Тело парализовало. Двигались только глаза. Я с ужасом смотрел, как мужчина медленно наклоняется и достаёт тот самый инструмент. В тусклом свете ночника металл блеснул с холодной клинической жестокостью — скальпель в руках безумного хирурга. По рукояти, у самых его пальцев, тускло мерцала знакомая гравировка — цепочка угловатых, вырождённых иероглифов. Я онемел. Холодный пот струился по коже. «Не верю. Это не по-настоящему. Не верю...»

И тут он произнёс отчётливо:

— Плановая проверка. Реестр семь. Объект аномальный.

Голос был механическим, лишённым эмоций — не человеческий голос, а нечто, имитирующее его с пугающей точностью. Он говорил не мне. Он диктовал — куда-то, кому-то, в невидимый протокол.

Он взял меня за челюсть и раздвинул её. Прикосновение было холодным и сухим, как прикосновение мумии. Я ощутил запах озона и чего-то металлического — кровь, смешанная с машинным маслом. Ужас пожирал сознание. Я был готов умереть. В одно мгновение тонкий инструмент вместе с рукой мужчины погрузился в моё горло.

Боли не было — было хуже: было ощущение инвентаризации. Что-то холодное методично двигалось внутри меня, простукивая, просвечивая, снимая показания с таких глубин моего существа, о которых я сам не подозревал. Инструмент дошёл до самого дна — до того места, где кончается тело и начинается то, чему у анатомов нет названия, — задержался там и дважды коротко завибрировал. И в эти две вибрации уместилось самое непереносимое ощущение той ночи: меня читали. Не осматривали — читали, страницу за страницей, с закладками и пометками на полях, и какие-то главы перечитывали дважды.

— Носитель чист. Червь не обнаружен, — продиктовал механический голос, и в нём проступило нечто новое, от чего мой замерший пульс оборвался совсем: заинтересованность. — Сопротивление интеграции — без паразитарной причины. Подтверждаю: осознающий. Класс редкий. Внесение в реестр... выполнено. Маркировка... — инструмент в моём горле полыхнул изнутри ледяной вспышкой, крошечной сверхновой, — выполнена.

Он извлёк руку — буднично, как достают градусник, — выпрямился и с полсекунды смотрел на меня сверху вниз. Свет ночника отражался в его глазах ровно, без бликов, как отражается в объективах. И за миг до того, как реальность лопнула, он сделал то, от чего я предпочёл бы навсегда остаться в неведении.

Он поправил на мне плед. Бережно. Как поправляют чехол на оборудовании, которое ещё пригодится.

Я вскрикнул и открыл глаза. Реальность сменилась резко, как кадр в фильме, без перехода и подготовки. Я стоял прямо на улице. Ноги подкосились, и я рухнул. Слёзы, холодные, полные ужаса, струились по лицу, прочерчивая на коже влажные дорожки. Я понимал: я всё ещё был в смоле. Я увидел сон.

Но это был не просто сон — откровение, видение, посланное из глубин подсознания или, что страшнее, из глубин той самой сферы, что пульсировала в небе параллельного мира. Сон, который был реалистичнее всего, что я когда-либо видел и ощущал. Сон, превративший мой разум в средоточие животного, первобытного ужаса.

Внезапная мысль пронзила меня: «А что, если... что, если я всё ещё сплю? Что, если это не конец, а очередной уровень сна? Что, если моё настоящее тело по-прежнему стоит там, с широко раскрытым ртом, принимая и отдавая эти странные кубы?»

Понемногу придя в себя, я встал и, как инвалид на костылях, побрёл домой.

Город в этот предрассветный час был почти пуст, и его пустота работала на меня, как декорация фильма ужасов: мокрый асфальт, длинные полосы отражённого неона, пар из решёток. На всём пути мне встретились четверо прохожих — и двое из них стояли. Мужчина у банкомата, с картой, наполовину вставленной в приёмник. Женщина на автобусной остановке, с поднятой к лицу рукой — вечность назад она собиралась поправить волосы. Ночная смена, понял я, и меня согнуло у ближайшей урны сухим спазмом. Пока город спит, кто-то выжимает из спящих неиспользованные мощности. Ресурс не должен простаивать. Любой эффективный менеджер подтвердит.

У подъезда, под козырьком, я задержался отдышаться — и поймал своё отражение в тёмном стекле двери. Обычное отражение. Мокрое, серое, перепуганное. Я уже толкал дверь, когда краем глаза зацепил это: под кожей горла, на глубине, куда не достаёт свет, на долю секунды проступила и погасла крошечная голубоватая точка. Я замер. Наклонился к стеклу вплотную, оттянул воротник. Ничего. Кожа как кожа. Показалось. Артефакт рендера. Пункт очередной-какой-то в моём распухшем файле.

Дома я долго стоял под горячим душем, полоскал горло до рвоты и трижды чистил зубы. Привкус озона не уходил. Я сел на край ванны, мокрый, с полотенцем на плечах, и попытался ухватить за хвост мысль, которая билась в подкорке с самого пробуждения на улице: во сне, в диктовке механического голоса, было слово, которого я не знал, но которое всё объясняло. «Реестр семь». Не «реестр». Реестр номер семь. У списков бывают номера, только когда списков много. Сколько же нас — по всем реестрам?

Уже лёжа в темноте и проваливаясь в обычный, честный человеческий сон, я сформулировал итог этой ночи — короткий, как строка в логе, и страшный, как всё короткое:

меня не вылечили.

Меня поставили на учёт.