Глава: «Тени в смоле»
Добравшись домой, я закрыл за собой дверь, отгораживаясь от мира, который всё больше напоминал безумный сон, и сполз на пол, поджав колени. В сознании метались обрывки увиденного — кадры из фильма ужасов, который я не мог выключить. Инструменты с гравировкой. Распахнутый по команде рот. Мигающий, как курсор, червь. И человек в старомодных очках, указывающий на здание-библиотеку, — единственный во всём том мире, кто смотрел не на сферу, а на меня.
Собравшись с силами, я встал, сел за стол, включил лампу, и её тусклый свет выхватил из темноты лист бумаги. Руки требовали клавиатуры, но клавиатуре я больше не доверял: техника в моей квартире жила в том же мире, что и «ГигаКвант», а бумага — пока ещё в моём. Я начал записывать, пытаясь систематизировать хаос. Когда система ведёт себя необъяснимо, тестировщик пишет баг-репорт. Даже если система — мироздание.
Итак, что мы имеем:
Раз: люди одновременно входят в состояние, похожее на анабиоз. Их сознание погружается в то, что я называю «смолой». Это не сон и не потеря сознания. Нечто затягивающее, как трясина, не отпускающее, пока не выполнит свою миссию. Что за миссия — я не знал. Но чувствовал: каждый раз, возвращаясь, я теряю часть себя. «Смола» высасывала что-то важное, оставляя пустоту. И — пункт «раз-прим», от которого хотелось вымыть руки: застывания идут по расписанию. Пакетами. Как вызовы вычислительных мощностей.
Два: в этом состоянии их телами — или копиями тел — кто-то управляет в неизвестном параллельном мире. Не просто иная реальность — ловушка. Место, где люди становятся марионетками, а сознание — тенью, которая наблюдает, но не может вмешаться. Кто тянет за ниточки?
Три: при должном контроле можно управлять не только сознанием, но и действиями. Это стало ясно после встречи с человеком, который избежал коллективного безумия. Он двигался, когда все застывали. Смотрел, когда все слепо подчинялись. Он знал то, чего не знал я.
Четыре: между «застываниями» и компанией «ГигаКвант» существует связь. Логотип на одежде человека в плаще — слишком явное совпадение. Учитывая, что их ИИ работает на мощностях, которые никто не может объяснить, возникает вопрос: не используют ли они людей как часть своей вычислительной системы?
Пять: «черви», которых извлекают, — что-то вроде сбоев. Вирусы, которые удаляют из программы. Являются ли эти сбои следствием осознания людьми происходящего? И если да — что это значит для меня, который осознаёт и видит всё больше?
Шесть, — дописал я после паузы, и рука была не такой твёрдой, как хотелось бы: — человек в очках видел меня. Не заметил — видел. И указал направление. В мире, где сбои удаляют щипцами, кто-то дал сбою карту.
Но самое главное — я начал понимать: это не просто болезнь. Это нечто большее. Нечто, связанное с корпорациями и искусственным интеллектом.
Закончив записи, я долго сидел, глядя на лист. Выведенные слова были частями головоломки без общей картины, разрозненными строками стек-трейса без самой ошибки. Но что-то внутри настойчиво твердило: я на правильном пути. Нужен был недостающий кусок. И тогда я решил: пора показать записи кому-то ещё. Кому-то, кто мог знать больше.
В этот момент я особенно остро ощутил отсутствие Миры.
Мы познакомились пять лет назад на конференции по искусственному интеллекту, где я представлял систему проверки нейросетевых алгоритмов. Мой доклад стоял последним в секции, после обеда, — время, когда аудитория голосует ногами. К третьему слайду в зале осталось человек восемь, и семеро из них смотрели в телефоны. Восьмая сидела в третьем ряду, закинув ногу на ногу, и записывала. А когда я закончил и модератор дежурно спросил про вопросы, она подняла руку и спросила не про архитектуру и не про метрики.
— Вы ловите ошибки искусственного интеллекта, — сказала она. — А кто ловит ваши?
— Простите?
— Ну смотрите. ИИ проверяет людей, вы проверяете ИИ. А вас кто проверяет? Где заканчивается эта лестница? — она смотрела прямо, чуть прищурясь, и в этом прищуре не было ни кокетства, ни подвоха — только голодное, профессиональное любопытство. — Или наверху просто никого нет, и вся конструкция висит на честном слове?
Восемь человек в зале засмеялись. Я — нет. Я стоял и понимал, что мне только что за пятнадцать секунд сформулировали вопрос, который я не мог сформулировать себе десять лет.
— Не знаю, — честно сказал я в микрофон. — Но если найдёте того, кто наверху, — дайте контакт. У меня к нему баг-репорт.
Тогда засмеялась и она. Её звали Мира Сойер, она писала для «ТехноНекст», и интервью, начавшееся в тот день у кофейного автомата, растянулось на четыре с половиной года.
Наша связь возникла мгновенно — мы могли часами говорить об этических проблемах ИИ, о границах между человеческим и искусственным сознанием. Мира всегда была скептиком в отношении технологического прогресса: она видела в нём не только возможности, но и угрозы. «Когда-нибудь мы станем придатками к собственным изобретениям», — часто повторяла она. Повторяла легко, с усмешкой, забравшись с ногами на диван и балансируя кружкой на колене, — так шутят о вещах, в которые не верят. Я тоже смеялся. Из нас двоих пророком оказалась она, и я бы отдал очень многое, чтобы этого не знать.
Лучшее наше время уместилось в один кадр — тот самый, что жил теперь в ящике моего стола. Третий год вместе, октябрь, побережье, куда мы сорвались на выходные, наплевав на её дедлайн и мой релиз. Океан был холодный и злой, купаться было нельзя, и мы просто шли вдоль кромки, и ветер сбивал её волосы на лицо, и она кричала сквозь этот ветер свои вечные вопросы — она даже океану задавала вопросы:
— Вот скажи, только честно! Если бы тебе предложили узнать всё — вообще всё, как устроен мир, до последнего винтика, — но за это пришлось бы отдать нас. Меня. Вот это всё. Ты бы согласился?
— Нет, — сказал я сразу, не думая.
— Врёшь, — она засмеялась и толкнула меня плечом. — Ты же зануда. Ты бы неделю мучился, составил табличку с плюсами и минусами...
— Я не вру. Знаешь почему? Любое знание нужно куда-то записать. Ты — то место, куда я записываю себя. Отдам тебя — и узнавать всё это будет уже некому.
Она остановилась. Ветер, волосы, мокрый песок, её прищур — недоверчивый, проверяющий на подвох. Потом она вытащила телефон, притянула меня за воротник и щёлкнула нас — против солнца, наспех, криво. «Для протокола, — сказала она. — Зафиксировано при свидетелях: у зануды нашёлся один правильный ответ».
Тот кривой кадр она потом распечатала и подарила мне в рамке — в шутку, «для протокола». Шутка пережила нас. Протокол остался у меня.
А потом пришла болезнь — и забрала не меня. Она забрала нас.
Когда у меня начался «Паралич времени», Мира была единственной, кто действительно пытался понять, что со мной происходит. Она собирала информацию, искала связи между случаями «застываний» по всему миру. Она вела себя как журналист, потому что это был её способ любить: против страха она выставляла факты, как выставляют мебель против двери. Но со временем моя одержимость начала разрушать нас. Я становился раздражительным, замкнутым, часами медитировал, вызывая «застывание» намеренно. Я переставал приходить туда, где было моё тело. Сидел напротив неё за ужином — и пересматривал в голове видения, сверял детали, строил таблицы. Однажды она щёлкнула пальцами у меня перед лицом и сказала: «Проверка связи. Приём. У меня для тебя новость: я тоже существую». Я извинился. И через десять минут снова ушёл — не вставая со стула.
Последняя крупная ссора случилась, когда она обнаружила, что я записывал наши разговоры, пытаясь найти в них закономерности и ключи к разгадке. Я не шпионил за ней — я шпионил за собой: искал в записях моменты, когда мой голос менялся перед приступом, надеялся поймать предвестники по звуку. Но попробуйте объяснить это женщине, которая нашла на вашем ноутбуке папку с файлами «Мира_разговор_14_марта», «Мира_разговор_2_апреля» — сорок штук, подписанных её именем, как улики.
— Ты записывал меня, — она держала ноутбук на вытянутых руках, как что-то дохлое. Голос у неё был ровный. У Миры всегда так: чем хуже, тем ровнее.
— Я записывал себя. Ты просто была рядом, я искал паттерны, мне нужно было...
— Паттерны, — повторила она. — Рик, я четыре месяца живу с человеком, который смотрит сквозь меня, ставит будильники на медитации и разговаривает со своими застываниями чаще, чем со мной. Я думала — болезнь, я думала — надо потерпеть. А ты, оказывается, собираешь на нас датасет.
— Не на нас. На это. На то, что происходит...
— Ты превратился в одержимого! — вот теперь голос сорвался, и это было почти облегчением. — Ты видишь заговоры там, где их нет! Это болезнь, Рик, просто чёртова болезнь, а единственный заговор в этой квартире — это ты против нас двоих!
Дальше мы кричали оба, и я не буду приводить всё, что было сказано: у некоторых слов нет обратной совместимости. Кончилось тем, что она собрала сумку — молча, стремительно, роняя вещи и не поднимая их, — и уже в дверях обернулась:
— Позвони мне, когда в твоей жизни освободится вакансия живого человека.
Дверь хлопнула. Я не пошёл следом. Я сказал себе, что так правильно, — и за следующие полгода отшлифовал эту формулировку до самообмана идеальной чистоты: я отпустил её. Ради её безопасности. Подальше от моих теорий, от моей болезни, от меня. Красивая версия, я гордился ею — ровно до тех пор, пока не вспоминал, что телефон помнит четыре набранных и сброшенных до гудка вызова. Людей, которых отпустили ради их безопасности, не набирают в три часа ночи.
А я остался один со своими теориями и видениями, которые после расставания стали только интенсивнее. Без неё квартира быстро приобрела вид, который психиатры вежливо называют «тревожным»: стены обросли заметками, схемами, распечатками; на месте её книжной полки поселилась пробковая доска с нитками, соединяющими даты релизов «ГигаКванта» и пики эпидемии. Однажды я поймал своё отражение в тёмном окне на фоне этой доски — классический кадр из фильма, где героя вот-вот увезут санитары, — и долго стоял, выбирая между смехом и чем-то похуже. Выбрал работу. Я всегда выбираю работу: это единственный известный мне способ не слышать, как хлопает дверь. Она хлопает во мне до сих пор — по ночам, на границе сна, с точностью метронома.
Сейчас, когда догадки начали подтверждаться, я отчаянно нуждался в ком-то, кто мог понять. И Мира, с её журналистской дотошностью и интуицией, была бы идеальным союзником. Но идти к ней с тем, что у меня было, — с рисунками, обрывками и полубезумным баг-репортом на мироздание — означало подтвердить каждое слово, брошенное ею в тот вечер. Мне нужны были факты. Хоть один твёрдый, посторонний, не из моей головы факт.
Мой выбор пал на Стива. Этот парень работал в «Крайтех» — одной из крупнейших корпораций, которая, как и «ГигаКвант», занималась искусственным интеллектом. По правде говоря, Стив был бездельником. Он любил выпить, потусить, а на работу приходил, еле держась на ногах. Но при этом он был настоящим виртуозом в работе с базами данных. Он мог найти что угодно — если, конечно, у него было настроение. Ценник на настроение варьировался от кружки пива до услуги, о которой потом жалеешь. В «Крайтехе» его дважды собирались уволить и дважды передумывали: в первый раз он за ночь нашёл утечку, которую отдел безопасности искал месяц, во второй — сделал вид, что не нашёл того, чего начальству очень не хотелось найти. Люди такого сорта не бывают друзьями, но незаменимо хороши в качестве дверей: главное — помнить, что дверь открывается в обе стороны. И хотя он многого не знал, интуиция подсказывала начать именно с него.
Мы встретились в баре, куда Стив часто заглядывал после работы. Дорога туда шла через старый квартал, и город по пути будто нарочно листал передо мной свою новую нормальность. На перекрёстке регулировщик в светящемся жилете деловито выводил из потока машину с застывшим водителем — специальная служба, «эвакуация первого типа», появившаяся в прошлом году и уже никого не удивлявшая. У аптеки стояла очередь за «стабилизирующими браслетами» — очередной плацебо-новинкой сезона; браслеты не работали, очередь не рассасывалась. А на ступенях старого банка сидела уличная художница и быстрыми штрихами рисовала застывшую пару средних лет — он и она замерли, держась за руки, на середине шага. Прохожие бросали монеты в футляр. Художница поднимала глаза от планшета на неподвижные лица и снова опускала. Натурщики, которые не устают. Город научился извлекать из нашей болезни мелкую разменную пользу — и мне впервые пришло в голову, что кто-то, возможно, извлекает крупную.
«Драная кошка» — полуподвал в старой части города: тусклый свет, неоновая вывеска, отражающаяся в липких столах, публика, у которой при слове «полиция» синхронно дёргается глаз. Здесь информация продавалась и покупалась наравне с выпивкой, и по слухам, была не намного чище местного джина.
Когда я подошёл, он уже сидел за столиком, потягивая энергетик. Стив принципиально не пил в барах алкоголь — «за свои деньги травиться можно и дома», — и бармены терпели его только за то, что он приводил людей, которые платили за двоих. Несмотря на бледное лицо и красные глаза, он улыбался, как всегда.
— Ну, рассказывай, что за срочность? — спросил он, едва я опустился на стул. — Ты же знаешь, я после работы, и мне до чёртиков надоели эти цифры.
Я положил перед ним листок с нарисованным логотипом «ГигаКвант». Стив лениво скользнул по нему взглядом, хмыкнул и отложил в сторону.
— Зачем тебе? Ты и так всё знаешь из сводок. Хотя... — он сделал глоток, и капли энергетика скатились по подбородку. Поставив банку, он вытер рот рукой. — Хотя понимаю: не всё то золото, что блестит.
Я отодвинул лист и спросил, глядя ему прямо в глаза:
— Стив, ты работаешь в «Крайтех». Слышал что-нибудь интересное о «ГигаКванте»?
Он задумался на секунду, потом ухмыльнулся.
— Ну конечно. Это же наши конкуренты, там всегда что-то интересное. Два года назад они совершили всем известный прорыв в высокоуровневом ИИ. Ходят слухи, они нашли живого пришельца, — он хмыкнул, отхлебнув из банки. — Ну, знаешь, как бывает. Якобы усердно его изучали, тыкая датчиками чуть ли не в задницу, и открыли все тайны мироздания. И вот — они на вершине.
Я смотрел, пытаясь понять, шутит он или всерьёз.
— Ты веришь в это?
Стив выдохнул и усмехнулся.
— Конечно, всё это былины. Но... — его лицо внезапно стало серьёзным, и это было непривычно, как серьёзное лицо у клоуна. — А может, и нет. Что-то было странное во всех этих постах про пришельца. Их системы сейчас работают с невероятной скоростью, опережая нас и остальных на десяток шагов. Алгоритмы, которые они использовали, были... странными. У них суперсекретный доступ, работа по изолированным секторам. Никто не знал, что там за кухня.
Во мне вспыхнул интерес.
— А что ещё?
— А ещё у них была биологическая лаборатория. Чёрт его знает, зачем этим чудакам ботаника, но именно оттуда и родилась байка про пришельца. Все туда подсылали своих парней, устраивали на работу. — Стив хмыкнул. — Меня тоже пытались вербовать. Но мне было не особо до этого. Да и в ботанике я не силён.
— А что насчёт связи между «ГигаКвантом» и «Параличом времени»? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Не кажется странным, что болезнь стала массовой примерно тогда же, когда они совершили прорыв?
Банка замерла на полпути ко рту. Стив сузил глаза, и на его лице появилось выражение, которого я раньше не видел, — смесь страха и настороженности.
— Откуда ты знаешь об этом? — спросил он, понизив голос.
— О чём?
— О связи. У нас в компании есть целый отдел, который исследует эту корреляцию. Данные строго засекречены. Но да, ты прав. Первая крупная волна «застываний» началась через шестьдесят два дня после анонса их новой системы ИИ. С тех пор каждый релиз «ГигаКванта» сопровождается ростом числа случаев и продолжительности эпизодов. Но никто не знает, совпадение это или причинно-следственная связь.
— Шестьдесят два дня, — повторил я. Число легло в мою таблицу с сухим щелчком, как патрон в обойму. — И что, никто ничего не узнал?
— Ничего конкретного. Одно точно известно: все мощности компании находятся где-то под надписью «Ищи в другом месте». Как и их архитектурные сетки обработки данных. Чёрный ящик. Всё, что мы знаем, — они работают. А как и где — загадка.
— «Ищи в другом месте», — повторил я задумчиво. — Странная фраза. Как будто их реальные мощности вообще не здесь... не в нашем мире.
Стив рассмеялся, но смех прозвучал нервно.
— Не начинай и ты теорию заговора строить. У нас уже есть парочка конспирологов, считающих, что «ГигаКвант» использует внеземные технологии или подключается к альтернативным измерениям. — Он допил энергетик, смял банку и поставил её точно в центр стола, как фишку на кон. — Слушай, Рик, я бы на твоём месте не копал слишком глубоко. «ГигаКвант» — не та компания, с которой стоит связываться, если не готов к серьёзным последствиям. Они уничтожили несколько стартапов, которые слишком близко подобрались к их технологиям. И не только бизнес — людей. Репутацию, карьеры, иногда здоровье.
— А иногда, — сказал я, вспомнив пустой профиль профессора Рундерга с вчерашней датой увольнения, — целые биографии. Подчистую.
Стив глянул на меня поверх смятой банки — быстро, цепко, без обычного шутовства.
— Вот видишь. Ты уже знаешь больше, чем полезно для здоровья.
— Я буду осторожен, — пообещал я, хотя в глубине души уже знал, что не остановлюсь, пока не докопаюсь до истины.
Информация была интересной, но пока бесполезной. Допив сок, я попрощался со Стивом.
У выхода я обернулся — привычка, появившаяся у меня за последние недели. Стив уже разговаривал с кем-то по телефону, прикрыв рот ладонью. Может, заказывал ещё энергетик. Может, докладывал. Паранойя, тихо сказал я себе. Здоровая профессиональная паранойя: тестировщик, который доверяет системе, — это просто пользователь с завышенной зарплатой.
Выйдя из бара, я достал телефон и набрал номер, который не набирал уже полгода. До гудка — впервые за полгода. Большим пальцем я трижды промахнулся мимо зелёной кнопки, и это была не моторика: последний барьер всегда обороняется дольше всех. Я прислонился к мокрой кирпичной стене, глядя, как неон вывески дробится в лужах на розовые осколки, и нажал.
Три длинных гудка, и затем её голос — немного удивлённый, но всё такой же родной:
— Рик? Что-то случилось?
— Мира, — произнёс я, чувствуя, как под рёбрами стягивается тугой узел. — Ты была права. Это всё не случайно. Мне нужна твоя помощь.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Я слышал её дыхание и город на её стороне — далёкую сирену, чей-то смех. Полгода назад я бы отдал что угодно за этот звук.
— Приезжай, — наконец сказала она. — Только на этот раз, пожалуйста, без конспирологических теорий. Только факты.
— Только факты, — повторил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Обещаю.
— И, Рик... — пауза была короткой, но я услышал в ней всё, что она вычеркнула. — Хорошо, что позвонил.
Гудки. Я стоял под дождём с тёплым телефоном в руке и позволил себе четыре секунды простого человеческого счастья — по секунде за каждый сброшенный до гудка вызов.
Я убрал телефон и пошёл к метро сквозь мокрый неон старого квартала. На середине квартала затылок кольнуло — то самое ощущение чужого взгляда, которое невозможно ни доказать, ни проигнорировать. Я остановился у витрины, разглядывая в отражении улицу за спиной. Прохожие. Зонты. У дальнего угла, под козырьком закрытой химчистки, стоял человек — неподвижно, как застывший.
Я ждал. Застывшие оттаивают: минута, две, пять. Отражение в витрине не шевелилось. Дождь обтекал его, как обтекает фонарный столб. Прохожие огибали фигуру привычной дугой — этикет, отработанный городом до автоматизма. Никто из них не знал того, что знал теперь я: у настоящих застывших чуть заметно дрожат веки — быстрый сон наяву, я насмотрелся на это в офисе до тошноты. У фигуры под козырьком веки не дрожали. Она не была на паузе. Она была на посту.
Я досчитал до трёхсот и пошёл дальше, не оглядываясь, потому что вспомнил собственную запись под номером «шесть» — про то, что в этом мире сбоям выдают карту. Забыл только спросить у самого себя: а зачем системе выдавать сбою карту?
Затем же, зачем сыщик выдаёт подозреваемому свободу. Чтобы посмотреть, куда он пойдёт.