Глава 4. Сладкий песок

Я не побежал. Я стоял, вросший по щиколотки в дюну, и смотрел, как Ирзан пятится к краю гребня, как ночь разевает за его спиной свою тёмную пасть. Алая ветвь из груди Баруха тянулась к небу всё выше, и в ней уже угадывались не побеги — стебель, ствол, корона, которая вскроется бутонами золотого цвета.

— Она идёт за тобой, — повторил Ирзан, будто я не расслышал с первого раза. — Не за ним. За тобой. И если ты останешься здесь, ты станешь её хозяином — той самой опорой, на которой она будет цвести.

— А если я уйду? — Мой голос сорвался, я сам его не узнал.

Ирзан улыбнулся так, что мне захотелось ударить его. — Ты не уйдёшь. Ты всю жизнь бежал от этого песка, но никогда — с него. Потому что дома у тебя нет. Дом — это то, к чему возвращаются. А ты возвращаешься сюда. Всегда.

Он шагнул за гребень. И исчез, будто дюна проглотила его, будто его и не было вовсе.

Тишина навалилась — та самая пустынная тишина, из которой не бывает спасения. Внизу, у подножия, Барух лежал навзничь, но алый стебель уже не рос — он замер, дрожал, будто прислушивался. И тут до меня дошло. Он повернулся ко мне. Растение, выросшее из груди человека, медленно, страшно перегнулось в мою сторону, как цветок к солнцу. У него не было глаз, но я чувствовал его взгляд всем телом — тем самым местом под рёбрами, где я когда-то зашил украденный устав.

Там вспыхнуло. Тонко, горячо, как заживающая рана. Я рванул рубаху и увидел — на коже, ровно там, где шёл шрам, проступила первая строка. Чёрная, словно нанесённая углём. «Тот, кто разбудит её, станет ею». Она не была выжжена. Она выросла изнутри, как тот стебель из груди Баруха.

— Нет, — сказал я вслух. — Нет. Нет. Нет.

Я попятился. Песок под ногами вдруг стал зыбким, как вода, и я поскользнулся, покатился вниз по склону, обдирая ладони о колючие камни. Сверху донёсся треск — алый ствол, ломая тело Баруха, рванул за мной, переваливаясь через гребень, как слепой хищник, идущий по запаху крови.

Беги. Ирзан сказал беги.

Я бежал. Во рту был песок, в лёгких — огонь, за спиной — ровный, нечеловеческий шорох, от которого волосы вставали дыбом. Я не оборачивался. Я знал, что увижу: растение, которое растёт быстрее, чем я бегу, потому что земля под ним — не просто песок. Это его дом. Я бежал по чужой земле.

Дюны кончились внезапно. Я вылетел на скальную площадку, где некогда стояло стойбище кочевников, — пустые колышки, остывшее кострище, обгоревшие кости. Здесь песок был тонким, скальным. Растение не могло пройти. Сзади, на краю дюны, оно замерло, шипя, будто от боли, — алые листья корчились, сворачивались, втягиваясь в ствол.

Я упал на колени, хватая воздух. Рубаха на груди горела. Я сорвал её и посмотрел на вторую строку, которая уже проступала под первой, медленно, как чернила сквозь промокшую бумагу.

«Тот, кто разбудит её, станет ею. Тот, кто станет ею, будет знать, где спит её семя. И тот, кто узнает, — никогда не вернётся прежним».

Три строки. Не две. Я смотрел на собственную кожу, и пустыня вокруг вдруг стала невыносимо тихой. Где-то далеко за моей спиной, там, где осталась имперская колонна, вспыхнули факелы. Барух мёртв. Но империя не узнала об этом. Империя думает, что я всё ещё несу её сокровище.

Я поднял голову. На краю скал стоял человек. Я не слышал, как он подошёл. Он был в светлых одеждах, как Барух, но поверх — дорожный плащ из грубой шерсти, весь в песке. В руке он держал сложенную карту — точно такую же, как та, что я украл когда-то у хозяина в детстве. Даже залом на сгибе был тот же.

Он развернул карту, и на обороте её, выцветшими чернилами, тем самым почерком, что я узнал бы из тысячи, было написано: «Если сын мой доживёт до этой строки — значит, песок уже выбрал его. Не дай ему стать дюной. Найди меня. Я единственный знаю, как отдать её обратно».

Мир покачнулся снова. Песок тёк под ногами, и в груди, под рёбрами, где устав врастал в меня, будто что-то развернулось, задышало, зашевелилось — как семя, которое ждало только этой минуты, чтобы прорасти.

— Отец, — сказал я. Это было не вопросом. Это было знанием, которое проступило четвёртой строкой на моей груди, там, где я всё ещё не смел смотреть.