Глава 3. Хозяин дюны

Ветер умер в тот самый миг, когда Ирзан произнёс эти слова. Песок перестал шелестеть, будто сама дюна затаила дыхание, прислушиваясь к нашему спору. Я смотрел на нож в его руке и думал о том, как странно всё складывается: двенадцать лет я нёс в себе имя этой дюны, зашитое под рёбра, а теперь она смотрела на нас двоих и выбирала.

— Ты читал её, — сказал я. — Ты знал устав до меня. Так почему ты не сделал этого сам? Почему тебя выбросили из каравана, если она выбрала тебя?

Ирзан не опустил нож, но в его глазах что-то дрогнуло. Что-то живое и старое, как сам песок.

— Потому что хозяин — не тот, кто будит. Хозяин — тот, кого она будит сама. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней силы. — Я пытался. Двенадцать лет назад я лёг на этот гребень с открытой жилой, как и все. Но она меня отвергла. Меня вынесли в караван уже без сознания, и я очнулся за три дня пути отсюда, с пустым кошельком и уставом, вырванным из-под рёбер. Барух не позволил мне умереть. Он сказал: «Ты ей не нужен, но ты можешь пригодиться мне». И я пригодился. Я стал тем, кто приводит рабов.

Внизу, у подножия, белая фигура Баруха медленно двинулась к лестнице, ведущей на гребень. Имперские знамёна поползли за ним, как послушные псы. Где-то в лагере вспыхнули факелы — их зажигали десятками, и скоро весь амфитеатр дюн осветился нервным, дрожащим светом.

— Она не выбрала тебя, — повторил я. — И ты злишься. Поэтому ты всё это время шёл за мной. Не ради специи. Ради права попробовать ещё раз.

Ирзан шагнул вперёд, и нож в его руке описал короткую дугу — предостережение, а не удар.

Песок под моими ногами вновь дрогнул, уже сильнее. Где-то глубоко, под толщей дюны, что-то шевельнулось — медленно, сонно, как пробуждающийся зверь. Я ощутил это не стопами, а рёбрами, тем местом, где под кожей лежали четыре строки устава.

— Она дрожит не потому, что выбрала меня, — сказал я. — Она дрожит, потому что узнаёт кровь. Ту, что её создала.

Ирзан замер. Нож в его руке дрогнул.

— Что?

— Четыре строки, — сказал я, и голос мой сел. — Вторая была не про раба, который нёс её имя. Она была про того, кто её породил. Двенадцать лет назад, когда ты лёг на гребень, ты был не первым. И не последним. Но я — я не раб, Ирзан. Я — сын того, кто выкопал эту дюну. Мой отец был тем, кто нашёл источник. И он спрятал его так, чтобы только его кровь могла разбудить его до конца.

Впервые за всё время, что я знал Ирзана, в его глазах мелькнул настоящий страх.

— Ты лжёшь, — выдохнул он.

— А ты тогда зачем привёз меня живьём? — спросил я. — Зачем не уложил на гребень вместе с остальными рабами, как Барух? Ты знал. Ты всегда знал. Ты вёл меня сюда не как добычу. Ты вёл меня сюда как ключ.

Где-то внизу Барух ступил на нижнюю ступень лестницы. Его грузная белая фигура начала медленно подниматься, и каждый его шаг отдавался в песке тяжёлым, глухим гулом — будто дюна ненавидела его всем своим телом. Имперские знамёна за его спиной рвались на ветру, которого не было.

Ирзан опустил нож. Медленно, как человек, который только что проиграл партию, в которую верил всю жизнь.

— Ты прав, — сказал он очень тихо. — Я вёл тебя сюда как ключ. Но я не собирался отдавать тебя Баруху.

Он шагнул ко мне, и я впервые увидел в его руке не нож, а нечто иное — обрывок старой карты, обожжённый по краям, с выцветшими от времени чернилами. Он протянул его мне, и я узнал почерк. Это был почерк моего отца.

— Твоя четвертая строка, — сказал Ирзан, — говорит, что дюна отдаст хозяину себя. Но она никогда не говорила, что хозяин переживёт эту встречу. Твой отец это знал. Поэтому он написал пятое правило — то, которое он спрятал в другом месте, там, где ты никогда не искал.

Он развернул обрывок, и в свете далёких факелов я увидел пять строк. Пять, не четыре. И последняя гласила: «Тот, кто разбудит её, станет ею».

Мир покачнулся. Песок под ногами дрогнул с новой силой, и где-то у подножия раздался крик — пронзительный, человеческий, переходящий в вой. Я обернулся и увидел, как Барух, стоя на полпути к нам, медленно оседает в песок, а из его груди, пробивая белые одежды, растёт что-то алое, блестящее — побег сладкого песка, тянущийся к небу, как рука утопленника.

Ирзан посмотрел на меня. И в его глазах я прочитал то, чего не ожидал увидеть никогда, — жалость.

— Она уже выбрала, Сеф, — сказал он. — Она выбрала тебя. В ту самую ночь, когда ты украл устав и зашил его под рёбра. Она почувствовала кровь своего создателя и потянулась к тебе через весь этот песок. И теперь она идёт за тобой. — Он шагнул назад, к краю гребня. — А я — я всегда был только тем, кто приводит. Беги.

И я всё ещё не знал, хочу ли я принимать его.