Глава 11. Восемь пар перчаток

Колокол ударил в третий раз и умолк. Влас начал собирать бумаги — быстро и вместе с тем аккуратно, как собирает человек, который очень хочет, чтобы его застали за работой, а не за разговором.

— Это по кому? — спросил я.

— По третьему кварталу, — сказал он, не поднимая головы. — Кровельщик. Вчера сорвался с лесов.

— Кровельщик, — повторил я. — Хорошо. Пусть будет кровельщик.

Влас сложил лист вчетверо, потом разложил обратно и сложил снова, будто от того, как ляжет сгиб, зависела чья-то жизнь. За окнами приказной палаты стекло ещё тонко звенело в переплёте, и муха, вылетевшая в щель, уже, наверное, жалела об этом.

— Господин герой, — сказал он тихо. — Идите домой. Лягте. Не ешьте ничего, что вам не подавала ваша собственная рука. И не спрашивайте про прорезь.

— Три удара — это отходная, — сказал я. — Значит, в городе покойник, и приказ об этом уже знает. А вы, Влас, знаете больше приказа, иначе собирали бы бумаги не так старательно. Сколько вам заплатили за восьмую строку?

Он замер. Потом поднял на меня глаза, и я увидел в них то, что видел уже много раз в разных лицах: не страх передо мной, а страх перед тем, что я могу оказаться прав.

— За восьмую мне не платили, — сказал он. — Мне платили за то, чтобы я не считал. Я, знаете ли, честный человек. Я считал. — Он выдвинул ящик, и там, под промокательной бумагой, лежала узкая полоска, исписанная мелким писцовым почерком. — Это не из книги. Это из счётного приказа. Роспись пошлин.

— Пошлин?

— За внесение смерти, — сказал Влас. — У нас ведь как: чтобы человек считался мёртвым, мало, чтобы он умер. Надо, чтобы за него заплатили. Пошлина, запись, свидетель, печать. Я девятнадцать лет думал, что это порядок. А это, выходит, — оружие.

Я взял полоску. Восемь строк. В каждой — дата, сумма, номер статьи и короткая отметка в последней графе, где обычно пишут «уплачено» или «взыскать». Здесь было написано другое слово. Одно и то же восемь раз.

«Отсрочить».

— Это что значит?

— То и значит, — сказал Влас. — Восемь раз кто-то платил не за то, чтобы вас убили. А за то, чтобы вашу смерть отложили. Как откладывают долг. Как откладывают шитьё, когда рука не твёрда.

Я смотрел на цифры. Суммы были смешные — пошлины взимались по разряду, а разряд у меня был высокий, но платили не по разряду. Платили ровно столько, сколько нужно было, чтобы писец не поднял головы. Медленно, аккуратно, по частям.

И монета, судя по пометке, каждый раз была одна и та же: старая, медная, с просверленной дырой. Вдовья монета. Такую носят на шнурке, чтобы не потерять, — и такую дают, когда подают милостыню за упокой.

— Девятая строка есть? — спросил я.

Влас помолчал.

— Девятая пошлина внесена, — сказал он наконец. — Позавчера. Росписи нет, есть отметка: «уплачено вперёд». И ещё: пошлину вносили не в приказе. Её внесли мне. В руку. В этой палате, за этим столом.

— Кто?

— Женщина. — Он посмотрел на свои чернильные пальцы. — Молодая. В сером. Сказала: «Если он спросит про девятую прорезь, скажи, что не знаешь». И я, дурак, послушался. — Он поднял глаза. — Я ведь не знал, что вы спросите именно про прорезь. Я думал, вы спросите про деньги.

Под левой ключицей у меня шевельнулось знакомое: коротко, зло, почти весело.

— Влас, — сказал я. — А вы не спросили, почему она так уверена, что я приду именно к вам?

Я вышел на крыльцо, и город ударил в лицо сырым ноябрьским светом. Верхний ряд начинался сразу за площадью: лавки на каменном подклете, вывески, кожаные фартуки, запах дегтя, бараньей шерсти и мокрой извести. Где-то выше, на лесах, стучали молотки — чинили крышу того самого дома, с которого вчера сорвался кровельщик.

Я сделал шаг, другой.

И услышал.

Не звук — звуков на площади было довольно. Что-то другое: треск, короткий, как будто кто-то разорвал плотную ткань. Он пришёл сверху, и моё тело — тело, которое умерло три раза от железа, раз от яда, раз от воды и ещё от чего-то, чего я старался не вспоминать, — ответило раньше меня.

Я уклонился.

На полшага позже, чем мог.

Это я успел заметить. Полшага. Тот кусок времени, который раньше всегда оставался у меня в запасе, как мелочь в кармане, — теперь его не было. Я успел ровно настолько, чтобы доска с обломком кирпича, рухнувшая с лесов, чиркнула по плечу и разбилась о камни у моих сапог, а не вошла мне в темя.

Площадь ахнула. Кто-то побежал. Кровельщики наверху заорали друг на друга.

А меня уже тянули назад — грубо, за ворот, так, что шов треснул под мышкой, — и женский голос сказал мне в самое ухо, зло и шёпотом:

— Ты что, считать разучился?

Я обернулся.

Серая накидка с капюшоном, надвинутым до бровей. Тёмные глаза. И руки — я всегда смотрю на руки, привычка человека, который трижды просыпался в чужой одежде и один раз — в чужом гробу. Руки в холщовых перчатках без пальцев, пальцы в чернилах до第二 сустава, а на запястье, там, где кончается перчатка, — старый ожог, узкий, как от горячего сургуча. Руки счётчицы.

— Я считаю, — сказал я.

— Плохо, — сказала она. — Восемь было. Ты на девятом шагу перестал.

И прежде чем я успел спросить, откуда она знает, сколько было, она вложила мне в ладонь что-то маленькое и тёплое от её руки — и ушла, не оборачиваясь, в толпу, между лотками с репой и связками сушёной рыбы. Я сжал ладонь.

Медная монета с дырой. Старая. Вдовья.

Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не растворилась, и думал, что за девятнадцать лет службы я выучил одно правило: если тебе в руку вкладывают деньги, надо сразу понять, за что. Потому что платят всегда вперёд. А вперёд платят только за то, чего ещё не случилось.

Плечо саднило. Я потрогал — кровь была, но немного, и она уже подсыхала, и это было даже смешно: девятая смерть, если верить прорези, должна была быть обстоятельной, а началась с царапины.

Верхний ряд пах кожей. Это я почувствовал, ещё не дойдя: тёплый, кисловатый, живой запах выделки, и поверх него — воск. Лавка стояла в глубине, под вывеской без слов, с деревянной рукой, прибитой над дверью. Рука была вырезана грубо, но правильно: с линией жизни через ладонь и с мизинцем, чуть отставленным в сторону.

Внутри было тесно и светло. По стенам, на колках, висели болванки — деревянные руки, разного размера, от детских до тех, что годятся только мертвецу. На прилавке лежали ножницы, дратва, куски кожи, сложенные, как письма. И над всем этим — восемь пар перчаток, развешанных в ряд на длинной палке, как развешивают дичь.

Зоряна сидела у окна и шила. Не подняла головы.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Только думала, к вечеру. Садитесь, господин герой. У меня не принято стоять — ноги устают.

— Вы хромаете, — сказал я.

— Уже двадцать лет. — Она откусила нить. — И, между прочим, не от старости. Мне сорок один.

— Я не спрашивал.

— Все спрашивают, — сказала она. — Просто не вслух. Садитесь.

Я сел на табурет, и она наконец посмотрела на меня — снизу вверх, спокойно, как смотрят на клиента, которого давно ждали и о котором уже всё решили.

— Восемь пар, — сказал я, кивнув на палку.

— Восемь пар, — согласилась она.

— Чьи?

— Разные. — Она встала, прихрамывая, подошла, сняла первую пару с краю. — Вот эта — для человека, у которого не было безымянного пальца. Вот эта — для человека с очень широкой костью. Вот эта — детская, но детская только с виду: у ребёнка рука растёт, а у этих пальцев уже ничего не росло.

Она говорила ровно, как торговка, называющая цену, и от этой ровности мне становилось холодно.

— Зоряна, — сказал я. — Зачем мёртвому перчатки?

Она помолчала. Потом положила пару обратно на палку и вытерла руки о фартук.

— Затем, что мёртвого опознают по рукам, — сказала она. — И затем, что не всегда руки те, за кого их выдают. — Она посмотрела на меня. — Вы думаете, восемь строк в книге — это восемь ваших смертей? Нет. Это восемь покойников, господин герой. Восемь раз в убогий дом привозили тело, и восемь раз меня звали вниз, в подвал, потому что я хорошо опознаю руки. И восемь раз я подписывала бумагу, что это вы.

В лавке стало очень тихо. Даже улица за дверью как будто притихла.

— И это были не я, — сказал я.

— Это были не вы.

— А кто?

— Люди, — сказала Зоряна. — Мужчины. Разного возраста, разной стати. Одного привезли в рыбацкой робе, и от него пахло так, что я неделю не могла есть рыбу. У другого была сломана рука и срощена неправильно — я по сращению и поняла, что он жил с этой рукой лет десять. У третьего… — Она замолчала. — У третьего были мозоли, как у меня. Он шил.

— Вы понимали, что подписываете ложь.

— Я понимала, что мне платят, — сказала она жёстко. — И что если я не подпишу, то на моё место найдётся другая, а я останусь без лавки и без ноги. — Она выдержала мой взгляд. — Не судите меня быстро, господин герой. Вы вот тоже, говорят, возвращаетесь. А я не возвращаюсь. Мне даётся одна жизнь, и она у меня не девятая.

— Кто заказывал перчатки?

— Женщина. — Зоряна вернулась к окну и села. — Всегда одна и та же. Приходила, клала деньги, называла мерку. Мерки были разные — под каждого покойника. И один раз, — она подняла палец, — один раз мерка была ваша.

— Что значит — моя?

— А то и значит. — Она кивнула на мои руки. — Дайте-ка.

Я протянул руку. Она взяла её, повернула, как берут инструмент, провела большим пальцем по костяшкам, по бугру у основания указательного, по шраму на ребре ладони, оставшемуся от чьей-то сабли в третью мою смерть. И удовлетворённо кивнула, будто сверила итог.

— Три года назад, — сказала она. — Пришла, положила деньги и сказала: «Сшейте пару по этой руке». И дала бумажку с обводом. Я сшила. Пара висит вон там, у стенки. С тех пор её никто не забирал. Заказчица не пришла.

— Покажите.

Она принесла. Перчатки были хорошие — тонкая кожа, ровный шов, без всяких украшений. Я взял правую и надел.

Она села по руке так, как садится по руке только своё. Ни складки лишней, ни натяжения. Я посмотрел на свою ладонь в чужой коже и почувствовал под ключицей то самое: коротко, зло, почти весело.

— Три года, — сказал я. — Их сшили за три года до девятой прорези.

— Их сшили, — сказала Зоряна, — за три года до того, как вы пришли ко мне на Верхний ряд. Это не одно и то же. — Она помолчала. — Вы ведь понимаете, что это значит? Кто-то три года назад знал, что вам понадобится девятая пара. И знал размер вашей руки.

Я стянул перчатку. На левой, внутри, у самого запястья, пальцы нащупали шитьё — не такое ровное, как снаружи. Я вывернул её наизнанку.

Красной ниткой, мелкими стежками, по внутренней стороне, где кожа касается жилы, было вышито девять чёрточек в ряд. Восемь — ровные, аккуратные. Девятая — перечёркнутая крест-накрест.

— Это не я, — сказала Зоряна раньше, чем я успел спросить. — Я так не шью. Я вообще не шью красным. Красным шьют только одно — когда хотят, чтобы увидели.

— Кто видел эту пару?

— Никто. Она лежала в стенке.

— Значит, кто-то приходил и без вас.

— В лавку? — Она усмехнулась. — Господин герой, у меня в лавке ночует ученик. Правда, он глух на одно ухо и слеп на оба, но дверь он слышит.

Я положил перчатку на прилавок. Восемь чёрточек и девятая. Как в книге. Как в росписи пошлин. Кто-то очень любил счёт — и вёл его в трёх местах сразу. В книге, в счётном приказе и на подкладке чужой перчатки.

— Зоряна, — сказал я. — Девятую пару заказывали?

Она долго молчала.

— Заказывали, — сказала она. — Позавчера. И знаете, что самое скверное? Я её уже сшила. Половину.

— Где она?

— Под прилавком. — Она не двинулась с места. — Я не отдам её вам.

— Почему?

— Потому что в заказе была мерка, — сказала Зоряна, — и это ваша мерка. Не обвод, а ваша рука, снятая с живой руки. И ещё потому, что заказчица, уходя, обернулась и сказала мне одну вещь. — Она подняла на меня глаза, и в них было то же, что у Власа: обыкновенный, человеческий, некрасивый страх. — Она сказала: «Если он придёт раньше срока — не отдавайте. Он наденет и не вернётся».

Я посмотрел на свои руки. Потом на восемь пар, висящих на палке, как дичь. Потом на девятую, которую мне не отдавали.

И вот что я вам скажу, а вы можете считать это болезнью, усталостью или тем, что бывает с человеком после восьми смертей. В ту минуту я подумал не о том, кто меня убивает. Я подумал: а ведь доска с кирпичом падала хорошо. Просто и честно, без всей этой переписки. И я уклонился на полшага позже, чем мог.

Дверь в лавку отворилась. Без стука, без звона — просто отворилась, и на пороге, в проёме, полном сырого света, стояла женщина в серой накидке с капюшоном.

Та самая. Чернильные пальцы, ожог на запястье.

— Зоряна, — сказала она. — Отдай.

— Я не ей обещала, — сказала Зоряна. — Я обещала другой.

— Другая не придёт. — Женщина вошла и закрыла за собой дверь, и в тесной лавке сразу стало меньше воздуха. — Другая уже три года как сидит в счётном приказе и считает чужие пошлины, потому что больше некому.

Она сняла капюшон.

Молодая. Лицо, которое я где-то видел — и не мог вспомнить где, и от этого неумения вспомнить под ключицей потянуло холодом. Шрам под левым глазом, тонкий, старый. Волосы стянуты на затылке так туго, что кожа на висках натянулась.

— Здравствуй, — сказала она мне. — Ты меня не помнишь. Это хорошо. Значит, мы всё сделали правильно.

— Кто вы?

— Ярина. — Она вынула из-за пазухи сложенную бумагу и положила её на прилавок, рядом с перчаткой. — Счётчица счётного приказа. И та самая женщина, которая восемь раз платила за то, чтобы твою смерть отложили. — Она развернула бумагу. — А это роспись девятой пошлины. Я внесла её позавчера, и это, — она ткнула пальцем, — последнее, что я могла сделать.

Я взял бумагу. В графе «уплачено» стояла сумма, от которой у меня пересохло во рту, — втрое больше всех восьми, вместе взятых. И подпись. Не её.

Моя.

— Это не мой почерк, — сказал я, — но это моё имя.

— Это твоя рука, — сказала Ярина. — Позавчера, в третьем часу пополудни ты подписал бумагу в счётном приказе. Тебя туда привели под руки двое людей королевы, и ты подписал, не читая, потому что тебе сказали, что это про пенсию.

— Я ничего не подписывал.

— Подписывал. — Она смотрела мне прямо в лицо. — Я стояла за перегородкой и видела. Ты был пьян, герой. Пьян так, что не узнал собственной руки.

Я молчал, и в этом молчании было слишком много правды. Позавчера в третьем часу я действительно плохо помнил, где был. Я тогда сказал себе, что устал.

— И что это значит? — спросил я наконец.

— Это значит, что девятая смерть оплачена тобой же, — сказала Ярина. — По закону счётного приказа такую пошлину нельзя отозвать. Не потому что я не хочу. Потому что нельзя. — Она чуть помолчала. — Восемь раз я успевала. В девятый — не успеваю.

За окнами, на площади, ударил колокол.

Раз. Другой. Третий — и не умолк.

Мы все трое повернулись к окну. Колокол бил четвёртый раз, пятый, шестой, и стекло в переплёте тонко звенело, и на площади уже начали оборачиваться, потому что так не бьют ни по покойнику, ни по пожару. Так бьют, когда в городе не хватает счёта и надо, чтобы его услышали все.

Седьмой.

— Что это? — спросила Зоряна.

Восьмой.

Ярина закрыла глаза — очень на секунду, будто собиралась с силами перед тяжестью.

Девятый удар рассыпался над Верхним рядом и пошёл вниз, к реке, к Нижнему ряду, к пристани, и в этом звоне было что-то такое, от чего у меня под левой ключицей впервые за восемь смертей не шевельнулось ничего. Совсем ничего. Как будто там, внутри, кто-то отвёл руку с ножом — и опустил.

— Это набор, — сказала Ярина. — Девять ударов. Так бьют, когда книга закрыта.

Она обернулась ко мне, и я увидел, что она не боится. Устала — да. Но не боится.

— У нас с тобой меньше суток, герой. И я должна тебе сказать одну вещь, которую мне не велено говорить. — Она вытерла руки о накидку, и я снова увидел чернила на её пальцах. — Я знаю, почему ты не хочешь спасаться. Ты думаешь, что девятая — твоя. Что ты её заслужил. — Она шагнула ближе. — Ты её не заслужил. Ты её подписал. Это разные вещи, и в них разные люди виноваты.

За дверью, на площади, кто-то закричал. Потом ещё кто-то. Колокол умолк, и в наступившей тишине стало слышно, как по камням Верхнего ряда идёт много ног — ровно, в шаг, как ходят те, кому не надо спешить.

Ярина быстро глянула в окно и отступила от света.

— Поздно, — сказала она. — Они уже здесь.

— Кто? — спросил я.

— Люди, которые пришли опознать тело, — сказала она и посмотрела на Зоряну. — Зоряна, где девятая пара?

Зоряна не двинулась с места.

— Я не ей обещала, — повторила она упрямо.

Дверь лавки распахнулась.