Глава 5. Обернись

Я не обернулся.

Я стоял, глядя в эти четыре слова, и сердце колотилось где-то в горле, как птица, которую держат за горло. «Он уже здесь». Бумага дрожала в моих пальцах, хотя ночь была безветренной и тихой, до звона в ушах.

– Я знал, что ты не обернешься, – раздался голос. Низкий, усталый, с той хрипотцой, что я слышал в его последнем выдохе у стены крепости, когда он смотрел в небо мертвыми глазами и все еще улыбался. – Ты всегда был умнее, чем рассказывал о себе.

Кайдан стоял в двух шагах от меня. Живой. Целый. Без единой царапины, без следа той крови, что я вытирал с его лба прошлой осенью. В руке он вертел нож – тот самый, красный по лезвию, который женщина в черном плаще унесла с собой в темноту.

Или не унесла. Или это был не его нож вовсе.

– Тебя убили, – сказал я. Голос прозвучал ровно, как я и хотел. – Я видел. Я записал. Третья смерть. Война у Перевала, стрела между ребер, когда ты закрыл собой знаменосца, какого и знать не знал.

Он рассмеялся – коротко, зло, как смеются, когда уже нечего терять. И я вдруг увидел то, чего не замечал все это время, пока смерть за смертью писала его биографию в моем томе.

В его глазах не было жизни. Не было того огня, за который королевство называло его героем, за который народ выходил на улицы и бросал цветы под копыта его коня. В его глазах была только пустота – глубокая, выжженная, как поле после пожара.

Он больше не хотел спасаться. Я видел это еще вчера, на девятой странице. А теперь видел вживую.

– Зачем ты здесь? – спросил я, и голос мой предательски дрогнул. – Если ты жив – если ты каким-то чудом выжил – почему стоишь в лесу, как вор, а не идешь во дворец? Тебя ждут. Королевство ждет. Завтра – последняя битва, и без тебя...

– Без меня – что? – перебил он, и в голосе его прорезалась сталь. – Пали? Давно пали, писарь. Ты думаешь, мы воюем за крепость? За землю? За корону? Мы воюем за то, что уже сгнило. Я возвращаюсь девятый раз не потому, что должен спасти кого-то. А потому что меня держат.

Он шагнул ко мне. Ближе. Так близко, что я увидел седину у его висков – не ту, что красиво серебрится у зрелых мужчин, а пепельную, мертвую, как будто ее выжгло изнутри.

– Ты ведешь счет, – сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласковости мне стало страшнее, чем от его крика. – Ты записываешь каждую смерть. А ты хоть раз спросил себя, кто пишет эти строки, пока ты спишь? Кто решает, что герою пора умирать? Кто решает, что пора – воскресать?

– Я думал, это ты решаешь, – ответил я. И сам услышал, как наивно это прозвучало.

Кайдан улыбнулся. Улыбка у него была страшная – не злая, не насмешливая. Пустая. Как будто он забыл, как это делается, и повторял по памяти чужое движение губ.

– Я герой, писарь. Я умираю красиво и воскресаю, чтобы умереть снова. Так написано. Так было написано всегда. Но сегодня я прочитал свой том – знаешь, у каждого героя есть свой том, – и на последней странице не оказалось ни одной строки.

Он поднял нож, блеснувший в лунном свете. И я увидел: на лезвии не было крови. Вообще. Ни капли. Только чернила – черные, густые, еще влажные.

– Знаешь, что означает пустая страница, писарь? – спросил он, и в голосе его впервые за все время проскользнуло что-то живое. Что-то почти человеческое. – Это значит, что смерть моя уже наступила. И никто не удосужился ее записать. Потому что тот, кто вел мой счет, – закончил его. – Или сломал свое перо.

Я сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне, хотя лес вокруг дышал ночной влагой.

– Ты хочешь сказать, что я...

– Я хочу сказать, – перебил он, и впервые его рука легла мне на плечо – тяжелая, горячая, живая, – что завтра, когда начнется битва, ты не запишешь ни одной смерти. Ни моей. Ни чьей-либо еще. Потому что битвы не будет.

– Как – не будет?

– А так. – Он убрал руку, повернулся, и свет луны упал на его спину – на плащ, из-под которого торчало что-то белое. Свернутый в трубочку пергамент, перетянутый... черной нитью. Той самой. – Королева отменила ее. Сегодня ночью, час назад, поставила подпись под мирным договором, который ее советники готовили полгода. Мир, писарь. Настоящий, бескровный мир.

Я не верил своим ушам. Не мог верить. Вся моя книга – все девять смертей, все девять воскрешений, вся эта бесконечная, выжженная война – все это имело смысл только до тех пор, пока была битва. Пока было что спасать.

Кайдан медленно обернулся. В руках его был пергамент – мирный договор, свежая подпись, королевская печать. И в глазах его – та самая пустота, что снилась мне все эти годы кошмарами.

– Затем, – сказал он очень тихо, – что герой, которому больше нечего спасать, – уже не герой. Он – лишний. А лишних, писарь, убирают.

Он провел пальцем по лезвию ножа. И я увидел, как по коже его проступила тонкая алая линия – первая кровь за эту ночь.

Кровь не героя, павшего на поле боя.

Кровь героя, который решил, что больше не будет спасаться.

– Ты сказал, что не сможешь больше меня спасать, – произнес он, глядя мне прямо в глаза, и от того, что он знал эти слова – слова, которые я не говорил вслух никому, – внутри у меня все оборвалось. – Так не спасай. Просто запиши, писарь. Когда все закончится.

Он шагнул в темноту леса – и не исчез, как та женщина. Просто стал невидимым, как становятся невидимыми те, кто уходит, чтобы не вернуться.

В ней не хватало моей собственной истории. И мне было страшно узнать, кто и как ее допишет.

Я повернулся, чтобы уйти, – и замер.

Потому что из-за дерева, шагах в десяти, на меня смотрели два глаза. Мне знакомые до дрожи. До боли. До крика, который я не мог издать.

Глаза той, чье имя я запретил себе произносить восемь лет назад.

– Здравствуй, писарь, – сказала она, и голос ее был как из сна, из самой дальней его комнаты. – Я думала, ты уже забыл, как выглядит твоя первая ошибка.

В руке она держала мою старую книгу – ту, что я сжег в день, когда поклялся больше никогда ничего не записывать.

Книга была цела.