Глава 6. Первая ошибка

Она стояла между стволами, как стояла когда-то в дверях моей мастерской – не входя и не уходя, давая мне выбор, которого я не заслуживал. Восемь лет. Восемь лет я хоронил ее имя в себе, как хоронят заживо – чтобы не кричало. А оно стояло теперь в десяти шагах, живое, с книгой в руках.

– Ты сгорела, – сказал я. Голос вышел чужим, сухим, как песок.

– Сгорела книга, – поправила она. – Ты все перепутал, писарь. Ты всегда путал бумагу и людей. Тебе так удобнее.

Она вышла на свет – тот самый бескровный, лунный, от которого не бывает теней. Лицо ее было точно таким, каким я его помнил в самые худшие ночи: чуть бледнее, чем следовало, и глаза – серые, как пепел, по которому прошлись дождем. Лиена. Лиена, которую я предал не ножом и не словом. Хуже. Я предал ее тем, что записал.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, а сам уже знал ответ. Уже боялся его.

– Жду тебя, – просто сказала она. – Восемь лет жду. Ты думал, если сжечь рукопись, история кончится? – Она подняла книгу, и я узнал переплет. Свой переплет. Кожу, которую я сам тиснил, сам прошивал, сам проклинал, когда пальцы не слушались. – Истории так не кончаются, писарь. Они просто находят другого писца. Или возвращаются к первому.

– Я не пишу больше, – сказал я.

– Пишешь, – мягко возразила она. – Ты только что записал смерть героя. Ты это делаешь всю дорогу от столицы. Я читала. Каждую страницу.

По спине прошел холод. Я не брал с собой ни чернил, ни пергамента. Я клялся. Я держал слово восемь лет, и это была единственная клятва, которую я сдержал, – и вот она стояла и говорила, что я записываю. Что я все это время записывал. Что кто-то – что-то – водил моей рукой, пока я спал, пока шел, пока хоронил Кайдана в третий, четвертый, пятый раз.

– Покажи, – прошептал я.

Она не двинулась.

– Сначала ответь. – Голос ее стал тверже, и в нем проступило то, чего я боялся больше пустоты в глазах Кайдана. – Почему ты записал меня мертвой?

Вот оно. Я знал, что этот вопрос придет за мной. Я знал, что когда-нибудь придется не соврать.

– Потому что ты и была мертвой, – сказал я. – Я видел тело. Я видел кровь на ступенях. Я своими руками…

– Ты своими руками написал, что видел, – перебила она. – Разница огромная, писарь. Ты стоял внизу, у лестницы. Тебя там не было. Тебя никогда там не было. Ты придумал мою смерть, потому что так кончается история, которую ты не сумел дописать иначе.

Я хотел возразить. И не смог, потому что где-то на дне памяти, в самой темной комнате, что-то шевельнулось и согласно кивнуло. Я не видел ее тела. Я видел лишь то, что мне описали. А описал – я сам. Позже. На бумаге. Чтобы не сойти с ума.

– Зачем ты пришла? – спросил я.

– Чтобы ты записал девятый раз правильно, – сказала она. – Завтра Кайдан умрет. Ты это знаешь. Но ты не знаешь главного: девятая смерть – не его. Девятая смерть – твоя. И он это тоже знает. Потому и ушел в лес, чтобы ты не успел его остановить.

Земля под ногами словно стала тоньше. Воздух – жиже. Я вспомнил его пальцы на лезвии. Тонкую алую линию. Первую кровь за ночь. Нож был не для себя. Нож был для того, кто писал.

– Он хочет меня убить, – сказал я. Это не прозвучало как вопрос.

– Он хочет, чтобы история наконец кончилась, – сказала Лиена. – А ты – ее последняя страница. Пока ты жив, живет и книга. Пока живет книга, он будет умирать снова. И снова. Ты понимаешь теперь? Ты не спасал его все эти годы. Ты его держал.

Я сел на землю – просто, как мешок, как старик, как человек, у которого отняли все разом. Книга. Лиена. Кайдан. Девять смертей – и все девять – мое перо.

– Дай мне ее, – сказал я, протягивая руку.

Она подошла. Ближе, чем следовало. Так близко, что я снова почувствовал тот запах – полынь и дым, – который восемь лет приходил ко мне в сны и уходил до рассвета. Она вложила книгу мне в ладонь, и книга была теплой. Как живая. Как чужая рука.

– Открой, – сказала она.

Я открыл. Последняя страница была исписана моим почерком. Свежими чернилами, еще блестящими, – будто писали минуту назад. И рука моя, я знал это, не держала пера. Но чернила были мои. И слова были мои.

«Завтра герой убьет писаря. И мир кончится не войной, а тишиной».

Под этой строкой – пустая половина листа. Ждала. Как всегда ждала.

– Кто дописал это? – спросил я хрипло.

Лиена наклонилась к самому моему уху. И голос ее был уже не голосом из сна. Он был голосом из-за спины.

– А ты как думаешь, писарь? – прошептала она. – Кто писал тебя все эти годы?

Я обернулся. За спиной, шагах в трех, из темноты выступала рука. В руке – перо. И перо это медленно, очень медленно, выводило на воздухе букву. Первую букву моего имени.

А над пером, там, где должно быть лицо, было только небо – то самое, бескровное, чужое.