Глава 10. Девятая строка

Я проснулся от того, что он старался не шуметь. Это всегда слышно: когда человек хочет быть тихим, у него особенно громко трещит хворост.

Костёр он всё-таки разжёг — маленький, аккуратный, на ладонь. Над лесом стоял иней, белый до синевы, и по инею, как по бумаге, уже прошли птицы. Мой плащ был на мне, хотя ночью я его снял и подложил под мальчишку. Значит, он вернул. Значит, не спал и следил, чтобы я не замёрз, — а это, если разобраться, было смешно: меня в этом королевстве хоронили восемь раз, и ни один из этих восьми раз мне не было холодно.

— Ты не спал, — сказал я.

— Спал, — сказал он слишком быстро.

— Сколько раз до света просыпался?

— Три. — Он помолчал и признался: — Четыре. Я считал.

— Не считай вслух, — сказал я. — И про себя не считай. Это привычка, а привычка — верёвка: сначала держишься за неё ты, потом она за тебя.

Он подал мне кружку. Вода была с дымом, но тёплая.

— А второй урок будет? — спросил он.

— Будет, — сказал я. — Второй урок: не оборачивайся, когда тебя зовут по имени.

— А если это вы будете звать?

— Особенно если я.

Мы вышли, когда солнце ещё не отклеилось от края земли. Дорога шла под уклон, между двумя рядами старых рябин, и я шёл и делал то, что делаю каждое утро: проверял, что на месте.

Имя на месте. Обещание на месте. Боль в спине на месте — она осталась от восьмой, от ножа под Рябиновой мельницей, и с каждым разом заживала всё хуже, будто тело уже поняло, что его не спрашивают, и перестало стараться.

А вот название столицы — не на месте.

Я знал, что туда ведёт эта дорога. Знал, что там стоит стена, что за стеной сидит женщина с очень спокойным лицом и что она дважды поила меня вином, и один раз — не вином. Но как называется город, я забыть умудрился.

— Радко, — сказал я. — Как называется столица?

Он споткнулся.

— Венец.

— Венец, — повторил я, и слово легло в рот и не прижилось, как чужая ложка. — Хорошо. Венец.

— Вы правда забыли?

— Восьмая съела.

— А что ещё она съела?

— Меньше, чем седьмая. Седьмая съела, как звучал голос моей матери. Не слова — слова я помню. Голос.

Он долго молчал и потом сказал:

— Это страшно.

— Нет, — сказал я. — Страшно, когда съедают не твоё. Когда съедают чужое, а ты остаёшься должен.

За поворотом, у Каменного зуба — так звали скалу, торчавшую из ольшаника, как кривой зуб из десны, — стояла застава.

Шлагбаум был не бревенчатый, как у всех, а струганый, выкрашенный белой краской, и на нём висела жестянка с номером. Возле шлагбаума — стол, на столе — книга, за книгой — человек в чёрном сукне, весь как будто вырезанный из той же жестянки, только тоньше. За спиной у человека стояли четверо с копьями. Копья были направлены в землю, но наконечники у них были не тупые.

Человек поднял голову, посмотрел на меня, потом на мальчишку, потом опять на меня — и лицо у него сделалось такое, какое бывает у людей, которым выпало счастье, о котором они писали прошения.

— Господин герой, — сказал он и встал. — Писец девятого стола Влас. Мы ждали вас ещё третьего дня.

— Я шёл, — сказал я.

— Дорога отрезала?

— Чужая беда встала поперёк. Я не жалуюсь. — Я кивнул на книгу: — Это счёт?

— Счёт, — с удовольствием подтвердил Влас. — Восемь записей, все с вашими приметами. Я лично сверял шрам на левой руке. — Он вдруг замялся. — У вас… вы позволите? Не для записи. Просто для себя. У вас шрам на месте?

— Не на месте, — сказал я. — Он каждый раз поворачивается немного. Как флюгер.

Писец открыл рот, потом закрыл и сделал пометку в углу листа. Я видел, как он пишет: «шрам нестабилен».

— А это кто? — спросил он, глядя поверх меня.

— Это Радко. Он идёт со мной.

— Радко, — сказал Влас и перелистал книгу назад, к другим листам, пожелтее. — Радко, сын Гнева, из Малых Ключей. Призывной список

— Призывной список Малых Ключей, — Влас развернул лист и придавил его локтем, чтобы тот не свернулся. — Пятый год от летнего передела. Радко, сын Гнева, двадцати двух лет, роста высокого, волос тёмных, глаз левый косит.

— Не косит, — сказал Радко.

— Здесь написано — косит.

— Здесь написано ещё, что я должен был явиться на сбор в позапрошлую осень и не явился. Вот это правда. Остальное писали с чужих слов, а писали, видимо, те, кто видел меня один раз и сквозь дым.

Влас не поднял головы.

— Неявка на сбор, господин Радко, остаётся неявкой. Дым её не отменяет. — Он провёл ногтем по строчке. — Здесь стоит против вашего имени знак розыска. Не мой знак. Поставлен до меня, шесть лет назад, рукою, которой уже нет в живых. — Он поднял глаза. — Я обязан спросить: вы задержаны или вы пришли сами?

— Он пришёл со мной, — сказал я. — Значит, сам.

— Господин герой, у вас в книге восемь записей, но права задерживать у вас нет. Право задерживать есть у меня. — Влас вздохнул так, будто ему самому это мешало жить. — И всё же я его не задержу. Знаете почему? Потому что за шесть лет никто не пришёл его искать. Ни один человек. Знак розыска есть, а розыска нет. — Он аккуратно закрыл призывной список и положил его под локоть, как хлеб на стол. — Малые Ключи сгорели на третий год. Списки уцелели, а деревня — нет. Забавно, как у нас устроено: бумага переживает тех, кто её подписал.

Радко стоял очень прямо. Я видел, как у него ходит кадык, и как он дышит ртом, и как правая рука сама собой нашла край стола и взялась за него.

— Сгорели, — повторил он. — Все?

— Не все. — Влас полистал что-то в другой книге, поменьше. — Восемнадцать душ вывели через Соляной брод. Кто выводил — не записано. Записано только, кого вывели. — Он снова поднял глаза, и в них было что-то очень старое, писцовое, усталое. — Вашей матери в том списке нет, господин Радко. И сестры нет.

Тишина в приказной палате сделалась такая, что стало слышно, как под потолком бьётся о стекло муха.

— Покажите счёт, — сказал я.

Влас с видимым удовольствием придвинул ко мне большую книгу, раскрыл её на заложенном месте и развернул ко мне так бережно, как разворачивают ребёнка к свету.

Восемь записей. Восемь строк, и в каждой — моё имя, которого я никому не называл, и мои приметы, которых я не давал. Я читал их сверху вниз, и внутри у меня что-то отсчитывало, как ходовая часть в часах.

«Убит на переправе у Каменного зуба. Опознан по шраму на левой руке. Свидетель — лодочник Терен». Это была первая. Я помнил лодочника. Он ещё держал меня за плечо, когда вода пошла мне в горло, и говорил: «Только не дёргайся, милый, не дёргайся, я тебя вытащу». Он не вытащил.

«Сгорел в корчме у Трёх Ключей». «Зарублен на Соляном броду». «Утонул в омуте под Мшагой». «Задавлен лошадьми на торговой площади». «Умер от лихорадки в богадельне, имя записано со слов соседа». «Пропал без вести в Мокрых Логах, считался мёртвым». Семь строк шли ровно, а восьмая стояла неровно — буквы на ней были свежие, чернила ещё лоснились.

— Восьмая, — сказал я. — Здесь нет примет.

— Нет, — согласился Влас. — И шрама нет, и руки нет, и ничего нет. Написано: «убит», и подпись свидетеля — вдова Ласова, из Верхнего ряда. Она пришла третьего дня и записала с ваших слов.

— Не с моих.

— Она так сказала. — Влас пожал плечами. — Что мне, спрашивать у вдовы, откуда она знает ваши слова?

Я взял книгу за край и повернул её к свету. Восьмая строка была сделана не той рукой, что первые семь. Первые семь писал человек, который верил, что пишет правду. Восьмую писали, чтобы закрыть счёт.

— Кто такая вдова Ласова?

— Никто, — сказал Влас. — В том и дело. Женщина как женщина. Платок, кольцо с печатью, говорит тихо.

— Кольцо с печатью — это уже не «никто».

— У нас половина города носит кольца с печатями и не умеет написать своего имени, — сказал Влас. — Печать нынче дешевле хлеба.

Радко наконец отпустил стол.

— А девятая? — спросил он.

Влас посмотрел на него долго.

— Девятой нет.

— Тут есть место, — сказал Радко и ткнул пальцем. — Лист не кончился. Внизу ещё строка, и она прорезана. Я такие видел: прорезают заранее, чтобы не вести рукой по кривой.

Влас медленно, очень медленно, накрыл ладонью нижнюю часть листа.

— Прорезана, — сказал он. — Это верно. У нас книга на девять записей, потому что мастер, который её шил, любил нечётные числа. Семьи у него не было, и он шил книги на девять. — Он убрал руку. — Будет девятая — запишу. Не будет — останется прорезь. Прорезь дешевле чернил.

И вот тогда в дверях за моей спиной кто-то сказал:

— Будет.

Я обернулся.

Она стояла в проёме, и свет из окон приказной палаты падал на неё сбоку, и от этого лицо у неё было наполовину светлое, наполовину тёмное, как у человека, о котором ещё не решили, добрый он или нет. Платок серый, простой. Кольцо с печатью — на левой руке, не на правой, как носят те, кто хочет, чтобы видели.

— Вдова Ласова, полагаю, — сказал я.

— Уже нет, — сказала она. — Вдова я была до третьего дня. Теперь я женщина, которая ошиблась в показаниях и пришла их поправить.

Влас поднялся так быстро, что скамья взвизгнула.

— Поправить нельзя, — сказал он. — Запись внесена, свидетель подписал, счёт закрыт.

— А вы не бойтесь, писец. Я не просить пришла. — Она прошла вперёд, и я увидел, что идёт она чуть прихрамывая на левую ногу, и что хромота эта старая, привычная, обжитая, как старый дом. — Я пришла сказать, что за восьмую запись мне заплатили. Три монеты вперёд и две по исполнении.

— Кто заплатил?

— Мужчина в сером, — сказала она. — Имени не назвал. Сказал: придёшь в приказную палату, скажешь, что видела, как герой умер, и назовёшь примету — шрам на левой руке. Я и назвала. У меня, господин герой, память хорошая на шрамы. Я всю жизнь торгую на Верхнем ряду и запоминаю руки: по рукам человека видно, сколько он стоит.

— И сколько стою я?

Она посмотрела на меня без всякой женской мягкости, которой я, честно говоря, в ней и не искал.

— Вы стоите восемь записей, — сказала она. — Я таких дорогих рук не видела. Потому и пришла их отозвать.

— Почему?

— Потому что мне сказали «он умер», а он стоит тут и дышит. — Она чуть склонила голову набок. — Я торгую, господин герой, но мёртвыми я не торгую. Это у меня последнее правило, и я его держу крепче всех прочих.

Радко вдруг шагнул вперёд.

— Мужчина в сером. Какой он из себя?

— Обыкновенный. — Она пожала плечом. — Таких на ярмарке сто. Разве что… — Она задумалась, и лицо у неё в этот миг сделалось совсем молодым, будто память сняла с неё лет десять. — Разве что он не отбрасывал тени. Я тогда подумала: вечер, солнце низко, всякое бывает. А потом домой пришла и всю ночь думала: нет, всякое бывает, а так не бывает.

Влас сел обратно. Медленно, как старик, хотя был не стар.

— Господин герой, — сказал он совсем тихо. — Я девятнадцать лет пишу в этих книгах. И я вам скажу одну вещь, которую мне не велено говорить. — Он придвинулся через стол. — Запись, сделанная ложно, не исчезает. Её нельзя вычеркнуть — только перекрыть другой записью. — Он положил ладонь на книгу. — Восемь раз вас убивали заочно. Восемь раз кто-то платил, чтобы вы считались мёртвым. И знаете, что это значит?

— Скажите.

— Что кто-то очень долго и очень аккуратно приводил в порядок вашу смерть. Заранее. По частям. Как хозяйка готовит дом к зиме.

Я смотрел на восемь строк и вдруг почувствовал под левой ключицей знакомое: короткое, злое, почти весёлое чувство, будто кто-то отвёл за спиной руку с ножом и ещё медлит.

— Влас, — сказал я. — А девятая прорезь правда от мастера?

Писец опустил глаза.

— Нет, — сказал он. — Мастер шил книги на двенадцать. Просто когда я пришёл в эту палату, прорезь уже была. И я, знаете ли, ни разу за девятнадцать лет не спросил, кто её сделал. — Он поднял на меня глаза, и в них был страх, обыкновенный, человеческий, некрасивый страх. — Не спрашивайте и вы.

За окнами приказной палаты ударил колокол — раз, другой, — и стекло тонко зазвенело в переплёте.

Вдова Ласова повернулась к двери, и в дверях, на пороге, обернулась ко мне.

— Господин герой, — сказала она. — Меня зовут Зоряна. Не Ласова. Ласова была моя свекровь, и она умерла раньше, чем вы родились. — Она чуть улыбнулась, и улыбка эта была не добрая и не злая, а какая-то третья, для которой у меня ещё не было слова. — Если дело дойдёт до девятой записи, приходите ко мне на Верхний ряд. Я вас опознаю. Я хорошо опознаю руки.

Она ушла, прихрамывая, и муха под потолком наконец нашла щель и вылетела наружу.

А я стоял и думал: восемь смертей позади, девятая прорезана заранее, и, кажется, впервые за всё это время кто-то другой ведёт мою книгу. И ведёт её почерком, которому я не могу поставить оценку.