Глава 3. Страница, которая не жжётся

Том был тяжёлый, хотя весил, наверное, не больше котелка. Кожа на переплёте задубела от пота, от дождя, от двенадцати лет дорог. Я раскрыл его на коленях и сразу увидел: страница, где я должен был писать, была девственно чистой. Пустая, как утро перед битвой.

— Восемь строк, — повторил Кайдан. Он стоял надо мной, и тень его ложилась поперёк костра, разделяя свет на две половины. — Одну на каждую. Ни больше, ни меньше.

— Я не знаю, как это пишется. Я всегда записывал после.

— Потому и записывай сейчас. До того, как слово станет трупом.

Я достал перо. Чернил не было — я уже два дня не пополнял флягу, всё стоял с ней, как дурак, и держал на языке то, что не умел выговорить. Тогда Кайдан, не спрашивая, снял с пояса свой нож, порезал палец и протянул мне руку.

— Пиши, чем есть.

Я уставился на него. Кровь уже собиралась в бусину на подушечке. Тёмная, почти чёрная в оранжевом свете костра.

— Ты спятил, — сказал я.

— А ты боишься, что она не пристанет к бумаге? Пристанет. Кровь пристаёт ко всему, что хочет тебя запомнить.

Я не нашёлся, что ответить. И, как всегда, когда Кайдан говорил такое, — а он умел говорить такое, от чего внутри всё переворачивалось, — я подчинился. Обмакнул перо в его ладонь и вывел первую строку.

«Первая — у реки, в тумане, когда я ещё не знал, что он умеет возвращаться».

Пальцы у меня дрожали. Буквы ложились неровно, кровавые, чужеродные на чистом листе. Кайдан смотрел, как они рождаются, и не шевелился — только дыхание его, ровное, как прибой, чуть сбивалось на каждой строчке, будто он дышал вместе со мной, строил каждую фразу своим вдохом.

«Вторая — под стенами Тёмного перевала, когда стрела пробила ему горло, и я три дня не верил, что он встанет».

— Ты пропустил третью, — сказал он тихо. — Ты написал вторую, а третья — на войне. Ты сам говорил, что считаешь. Считай правильно.

Я поднял голову. В его глазах, в свете костра, мелькнуло что-то — не насмешка, нет. Что-то иное, чему я не сразу нашёл имя. А потом понял: он проверял меня. Он знал свои смерти наизусть, как я знал их наизусть, но хотел, чтобы я признал, что помню каждую. Что я не просто записывал — я помнил.

Я переправил строки. Мне пришлось зачеркнуть вторую и вписать третью, потому что на войне была третья смерть, а вторая — та, под перевалом, была раньше. Кровь размазалась, лист стал грязным, но Кайдан не упрекнул. Он только сказал:

— Так и должно быть. Правда всегда грязная, Ирем. Чистыми остаются только ложь и то, что ещё не случилось.

Я писал. Четвёртая — от яда королевы, и при этих словах у меня дёрнулась рука, и строка вышла длиннее остальных. Пятая — та, что была моей виной, та, о которой я не говорил вслух уже много лет, и когда я вывел её буквы, у меня перехватило горло. Шестая, седьмая, восьмая — они сливались одна в другую, как вода в ручье, где не разобрать, где кончается один поток и начинается другой. Я писал быстрее и быстрее, боясь, что если остановлюсь — остановлюсь навсегда и не смогу продолжить.

И когда восьмая строка легла на бумагу, я поднял на него глаза.

— Всё. Восемь строк. Девятая пустая.

Кайдан долго смотрел на лист. Потом протянул руку — я думал, он хочет забрать том, но он вместо этого взял меня за запястье, там, где бился пульс, и прижал пальцы к моей коже.

— Считай, — сказал он. — Сколько раз я умирал, по-твоему, всего?

— Восемь. Ты сам сказал — восемь.

— А ты сосчитай сам. Не по моим словам. По своим.

Я открыл рот, чтобы ответить — и замер. Потому что, как только я начал считать сам, без его подсказки, цифра вышла другая. Одиннадцать. Двенадцать. Я сбился. Я не мог сосчитать их все, потому что были смерти, которые я не записывал, — которых, по моим собственным записям, вообще не было, но я помнил, как они пахли, как пахло железо, как пахла мокрая земля, как пахли его глаза, когда он уходил и не возвращался.

— Сколько? — спросил он, и в голосе его, ровном, как доска, вдруг проступила эта тонкая, страшная трещина. — Восемь — это те, что ты записал. А те, что ты запомнил? Сосчитай те, что ты запомнил.

Я молчал. Костер тихо потрескивал. Где-то на севере снова вспыхнуло — ближе теперь, ровный, немигающий свет, будто сама земля открыла глаз.

— Я не могу, — сказал я наконец. — Их слишком много.

Кайдан улыбнулся — впервые за вечер, и от этой улыбки мне стало холоднее, чем от всех его речей.

— Вот видишь, — сказал он. — Даже мой счётчик не знает, сколько раз я умирал. Так что не бойся оставлять девятую пустой. Пустой строки уже не осталось — она давно заполнена. Просто ты её не помнишь.

Он отпустил моё запястье и поднялся. Свет на севере дрогнул, мигнул, будто подмигнул — и погас, оставив после себя только черноту и странное, тяжёлое молчание.

Он обернулся. В его руке, я только сейчас заметил, был зажат тот самый нож, которым он порезал палец, — и на лезвии, в отблеске догорающего костра, что-то блестело.

— Я умирал не для того, чтобы спасать королевство, — сказал он тихо. — Я умирал, потому что кто-то должен был считать. И пока я умирал, я считал тебя.

Он считал не свои смерти. Он считал мои.

Но я, кажется, никогда не умирал.

Я опустил взгляд на том. И замер.

Девятая строка, та, что я оставил пустой, — на ней теперь стояла надпись. Тонкая, аккуратная, чужая, выведенная чьей-то ровной рукой:

«Ты умрёшь раньше его».

Почерк был не мой. И не его.