Глава 8. Дорога в двести верст

Мы выехали на пятый день, когда во дворце наконец перестали спрашивать меня по десять раз в час, жива ли я, здорова ли я и не нужно ли мне прилечь.

Первые четыре дня оказались тяжелее, чем сама ночь у трона. Не из-за руки: к пустому рукаву я привыкла быстрее, чем ожидала, и уже на второй день научилась держать перо зубцом особого зажима, который для меня выковал сам Тейн, просидев над ним полночи вместо сна. Тяжело было от бумаг. Каждый час приносил новую грамоту на подпись, нового посла с соболезнованиями и поздравлениями в одном письме, нового старика из Совета Домов, желающего лично убедиться, что королева на троне настоящая, а не подделка, присланная заговорщиками. Дом Ольверт прислал три письма подряд, каждое учтивее предыдущего, и в каждом герцог как будто извинялся не за то, что пришел с тремя сотнями всадников, а за то, что опоздал.

Гвендел на четвертый день сказал мне то, чего я не ожидала услышать от человека его должности:

– Поезжайте, ваше величество. Дела подождут. Долг перед мертвыми не ждет никого, но живые потерпят неделю.

Так я узнала, что канцлер умеет шутить, а не только хранить порядок.

Мать Ильма на прощание не сказала почти ничего, просто взяла мою здоровую руку в свои, сухие и теплые, и подержала так дольше, чем требовало любое приличие.

– Раз вернешься, – сказала она наконец, – привези мне яблоко из тамошнего сада. Говорят, у них там сорт особый, монахи разводят его с прошлого века.

– Привезу, – пообещала я, хотя не была уверена, что она имела в виду именно яблоки.

Йован увязался с нами без долгих разговоров: явился к конюшне с оседланной лошадью и заявил, что королеве без охраны путешествовать не пристало, а Тейн один за двоих не справится. Никто не стал спорить.

Обитель Трех Ветров стояла на холме над рекой, у самой границы леса, и издалека была похожа не на монастырь, а на большую ферму: низкие каменные строения, огород, ряды ульев вдоль южной стены, дым из труб, поднимающийся ровно и мирно. Тейн ехал рядом всю дорогу, держась чуть позади, когда тропа сужалась, чтобы я всегда видела его тень краем глаза, хотя ни разу за все четыре дня пути не сказал вслух, что боится того, что мы там найдем. Йован тоже молчал большую часть дороги, что было на него совсем не похоже, и я не спрашивала почему, потому что и без слов понимала.

Настоятель, невысокий человек по имени Хольм, с ладонями, задубевшими от земли не меньше, чем ладони Тейна от металла, встретил нас у ворот так, будто ждал именно сегодня.

– Ваше величество, – сказал он, поклонившись без подобострастия, ровно настолько, насколько требует устав. – Мы слышали о рассвете. Слышали и почувствовали.

– Почувствовали?

– У нас здесь живут те, кого корона когда-то попробовала не до конца, – сказал настоятель, ведя нас через двор мимо грядок с поздней капустой. – Три дня назад, на рассвете, двое из братьев впервые за много лет вспомнили собственные имена вслух, без подсказки. Один вспомнил, что у него была сестра. Он не помнит ее лица, но помнит, что она смеялась, зажимая рот ладонью. Это немного, ваше величество. Но здесь немногое уже очень много.

Тейн взял меня за руку, и я поняла, что он не может говорить, поэтому промолчала за нас обоих.

Кэлема мы нашли в саду за ульями. Он оказался высоким сухим стариком с подковообразным шрамом на запястье, седым, спокойным, в простой рясе, испачканной землей на коленях. Когда настоятель назвал ему мое имя, старик поднял голову и долго смотрел мне в лицо, будто искал в нем что-то знакомое, черту за чертой.

Он не заговорил, немота осталась при нем, как и была, но подошел, снял с ближайшей яблони плод, протер его о рукав рясы и протянул мне на раскрытой ладони, точно так же, как когда-то протягивала мне яблоко на лезвии ножа Мать Ильма.

– Спасибо, – сказала я, принимая яблоко здоровой рукой. – Мой дед приезжал к тебе тридцать один год подряд. Я не знала об этом до последней недели. Мне жаль, что он так и не смог сказать тебе то, что хотел.

Кэлем посмотрел на меня еще секунду, потом коснулся своего запястья, там, где был шрам, и кивнул, один раз, медленно, будто соглашаясь с чем-то, что не требовало слов. После этого он вернулся к ульям, и я долго смотрела, как он двигается среди них без страха, спокойный, занятый простым делом, которое было целиком его собственным, в отличие от всего остального, что у него когда-то отняли.

Гаррика Тейн узнал раньше, чем настоятель успел его окликнуть, по тому, как человек, чинивший ограду у дальнего сарая, держал молоток: не так, как держит его случайный работник, а так, как держит человек, для которого эта работа была всей жизнью прежде, чем стать просто способом занять руки.

– Отец, – сказал Тейн, и голос его сорвался на первом же слоге.

Гаррик Вэрх обернулся, крепкий, седой, с широкими плечами, до отвращения похожий на своего старшего сына, и посмотрел на нас с вежливым недоумением человека, к которому обратились чужим именем.

– Простите, – сказал он, откладывая молоток. – Меня зовут Осгар. Здесь так называют.

Йован издал звук, будто его ударили в грудь, и отступил на шаг, прижав руку к тому самому месту, куда ночью бил жар престола. Тейн шагнул ближе, и я видела, чего ему стоило не броситься вперед, не схватить этого человека за плечи, не начать трясти его, требуя вспомнить.

– У тебя сын, – сказал Тейн вместо этого, тихо. – Двое сыновей. Одного зовут Йован. Он держит меч так же, как ты его держал, я видел, как ты учил его во дворе оружейной, мне было пять. Второго зовут Тейн.

Что-то дрогнуло в лице Гаррика, коротко, как рябь на воде от брошенного камня, и он посмотрел на свою правую руку, на мозоли вдоль указательного пальца, будто вспоминая не лицо и не имя, а именно эту мелочь: как правильно держать чужую маленькую ладонь, обучая ее правильному хвату.

– Тейн, – повторил он медленно, пробуя слово на вкус. – Хорошее имя. Крепкое.

Больше он ничего не вспомнил в тот день. Но настоятель Хольм, стоявший рядом, тихо сказал нам, когда мы отошли:

– Это больше, чем он вспоминал за все годы, что я его знаю. Раньше он даже не задерживался взглядом на своих руках. Корона держала эту дверь запертой намертво, ваше величество. Теперь щель есть. Не обещаю, что она станет шире завтра. Но она есть, и раньше ее не было вовсе.

Мы остались в обители на два дня. Тейн и Йован каждое утро приходили к отцу помогать с оградой, не говоря лишнего, просто работая рядом, подавая гвозди, а на второй день Гаррик сам протянул Тейну молоток подержать, привычным жестом, каким протягивают инструмент тому, кому доверяют. В этом жесте было больше, чем в любых словах, которые он мог бы вспомнить или не вспомнить, и Йован, стоя рядом, смотрел на это так, будто ему только что вернули что-то, что он давно перестал надеяться увидеть.

Перед отъездом я долго сидела одна на каменной скамье у ульев, глядя на реку внизу, и думала о списке, который писала в первую бессонную ночь: двадцать девять зачеркнутых строк и одна, оставленная напоследок. Я тогда думала, что список о том, как обмануть трон. Теперь я знала: список был о том, как перестать бояться заплатить самой.

Тейн нашел меня там и сел рядом, не спрашивая позволения, как садился теперь всегда, не сбоку от королевы, а рядом с человеком, которого знал одиннадцать лет.

– Жалеешь? – спросил он, глядя на пустой рукав, который я так и не научилась прятать, да и не пыталась.

– Нет, – сказала я, и это была чистая правда, без единой трещины. – Одну руку я отдала камню. Вторая осталась при мне, и в ней ты, если захочешь остаться в пределах досягаемости достаточно долго, чтобы я успела к этому привыкнуть.

– Одиннадцать лет привыкал стоять рядом с бочкой, пока ты проходила мимо, – сказал он. – Думаю, справлюсь и с этим.

Внизу, у подножия холма, река несла к морю холодную осеннюю воду. Где-то далеко на юге, в Мор-Кейне, остывший трон стоял тихий и темный в зале, который больше никого не держал против воли, просто камень, который тысячу лет ждал одной честной монеты и наконец ее получил.

Мы поехали домой на третье утро, не торопясь, потому что впервые за долгое время у нас было куда возвращаться и не было причины бежать. Дорога в двести верст оказалась длиннее в один конец, чем в другой: назад мы ехали медленнее, останавливаясь на ночлег там, где хотелось, а не там, где было нужно. Йован вез в седельной сумке узелок земли из-под отцовской ограды, не объясняя зачем, а я везла в кармане плаща яблоко для Ильмы, слегка помятое дорогой, но целое.

Я думала о том, что тридцатая строка моего списка, вычеркнутая когда-то со страхом, оказалась единственной строкой во всем списке, которую действительно стоило дописать до конца.

Во дворец мы въехали под вечер, когда окна уже горели желтым, а над старым крылом, там, где раньше днем и ночью держался тяжелый нагретый воздух, теперь было просто прохладно, как в любом другом каменном зале осенью. Мать Ильма ждала нас у конюшен, будто знала час нашего возвращения точнее любого гонца, и я молча протянула ей яблоко из сумки, помятое, с одним потемневшим боком.

Она откусила прямо там, не отходя от лошадей, и долго жевала, прежде чем сказать хоть слово.

– Так себе яблоко, – заключила она наконец, и в глазах у нее была не насмешка, а что-то похожее на гордость, которую она никогда не показывала прямо. – Но раз ты его довезла, значит, ты вернулась той же, кем уехала. Это я и хотела проверить, девочка. Не сорт.

Гвендел встретил нас докладом о делах, который я слушала вполуха, стоя на балконе над тем самым двором, где Тейн когда-то месяцами чинил один и тот же нагрудник, дожидаясь, пока я замечу. Балкон выходил на закат, и внизу, во дворе, кузнец, сменивший Тейна у наковальни на время моего отсутствия, как раз гасил горн на ночь.

– Ваше величество, – сказал Гвендел, закончив перечень грамот, требующих подписи, – Дом Ольверт просит аудиенции на будущей неделе. Хочет лично принести присягу, раз уж не успел присягнуть короне вовремя.

– Пусть приходит, – сказала я. – Только пусть захватит с собой терпение. У меня теперь только одна рука для подписи, и подписываю я медленнее, чем раньше.

Канцлер посмотрел на пустой рукав так, как смотрел на него весь этот месяц, без жалости, потому что давно понял, что жалость мне не нужна, и коротко поклонился.

– Дарну, – сказал он, – как раз нужна королева, которая подписывает медленно и думает прежде, чем поставить подпись. У нас этого не было очень давно.

Он ушел, и я осталась на балконе одна, если не считать Тейна, который поднялся следом и встал рядом, опершись на перила так же, как когда-то опирался на бочку во дворе, ожидая, пока я пройду мимо.

Свеча в моих покоях в ту ночь догорела до половины и погасла сама, потому что я забыла ее задуть, впервые за много лет уснув раньше, чем предполагала. Списков я больше не писала. Мне казалось, что тридцать строк, потраченных однажды на поиск способа обмануть корону, были ценой, которую стоило заплатить только один раз в жизни, а вторую ночь без сна я решила провести иначе: рядом с человеком, который одиннадцать лет умел ждать, и трон, остывший навсегда где-то в старом крыле дворца, впервые за тысячу лет никого этой ночью не звал.