Глава 4. Цена выбора

Я не успела крикнуть. Йован – успел. Он перехватил Тейна за плечо и рванул на себя с такой силой, что парень отлетел назад, споткнулся о подножие трона и рухнул на колени. Каменное лицо над нами вздрогнуло, и темная капля, сорвавшись с подбородка, упала на мраморный пол между нами, оставив на нем черное пятно, как застарелый ожог.

– Не смей, – выдохнул Йован, и в его голосе не осталось ни капли почтения. – Не смей, мальчишка. Она тебя съест. Ты понял? Она буквально тебя съест – до костей, до последнего воспоминания, до самого имени, которым тебя назвала мать.

Тейн поднял голову. В глазах его плескалась та самая упрямая ярость, которую я знала с детства, – ярость, с которой он когда-то бросался в ледяную реку за унесенной шляпой, с которой спорил с придворными в три раза старше его, с которой поклялся мне в верности на пороге тронного зала.

– Она не съест меня, – сказал он, глядя не на Йована, а на меня. – Потому что ты не дашь ей. Ты до сих пор не сказала мне, зачем ты все это сделала, Лилиан. Но я знаю тебя. Я знаю, что ты не лгала бы мне просто так.

– Тейн, – я шагнула вперед, и гул под землей снова набух, как наковальня перед ударом. – Я не лгала тебе. Я прятала тебя. Это разные вещи.

– Объясни.

– Не сейчас.

– Объясни, – повторил он, и в этом слове был приказ, которого он никогда себе не позволял. – Прямо сейчас. Потому что, если ты не объяснишь, я подойду к этому трону сам и спрошу у него, зачем он забрал моего отца. А он, судя по всему, – Тейн кивнул на каменное лицо, из пустых глазниц которого уже сочилось две тонкие струйки, – разговорчивее, чем ты.

Йован хотел встрять, но я подняла руку, останавливая его. Тишина в зале стала такой плотной, что я слышала, как где-то в коридорах капает вода.

– Твой отец не мертв, – сказала я. Каждое слово было как камень, который я кладу в фундамент, зная, что он треснет. – Он не прятался и не бежал. Он заплатил короне не своей жизнью. Он заплатил ей памятью.

Тейн моргнул, будто не расслышал.

– Чем?

– Памятью, – повторила я. – Я до последнего думала, что отец отдал трону свою жизнь, как все. Но когда Йован привел меня к тебе в ту ночь, я увидела. В твоей крови, в твоем лице, в том, как ты смотришь на свое отражение. Ты не помнишь его. Ты помнишь могилу, ты помнишь траур, ты помнишь имя – но не лицо. Не голос. Не то, как он смеялся.

Тейн открыл рот и закрыл. В его глазах пронеслось что-то – тень воспоминания, которое он не мог ухватить, как рыбу, ускользающую из рук.

– Корона забрала у него память о себе, – сказала я, опускаясь перед ним на колени и беря его лицо в ладони. Гул под полом стих, будто престол слушал. – И забрала у тебя память о нем. Такова была плата. Не смерть – стирание. Он жив, Тейн. Он жив, и он где-то здесь, в этом замке, и он не помнит, что он твой отец. Он не помнит, что он – кто-то. И он никогда не узнает тебя, если ты не поможешь мне.

Тейн смотрел на меня, и я видела, как в нем борются два человека. Тот, что готов был броситься на престол с голыми руками, – и тот, что все еще верил мне, вопреки всему, вопреки трем приказам бежать, вопреки годам лжи, которая, как сказал Гвендел, уже стала фундаментом.

– Он жив, – повторил Тейн, пробуя слова на вкус, как незнакомый язык. – И ты хочешь вернуть ему память.

– Я хочу большего, – сказала я. – Я хочу, чтобы он вспомнил, кто он, до того как корона закончит свое дело. Потому что если она заберет последнее – а она забирает, он слабеет с каждым днем, – то он исчезнет совсем. Даже тело. Даже имя. Останется только пустое место в мире, где когда-то был человек.

Я поднялась и повернулась к престолу. Каменное лицо смотрело на меня – я была в этом уверена, хоть глаз у него и не было. Из глазниц теперь текла не кровь, а что-то светлое, почти прозрачное, как вода.

– Ты голодна, – сказала я ему. Не громко, но в зале не было угла, где бы меня не услышали. – Ты хочешь меня. Ты ждешь, что завтра я приду к тебе и отдам самое дорогое. Но ты не подумал, что самое дорогое у меня – уже не кровь.

Престол дрогнул. По каменным жилам пробежала дрожь, и впервые за все время я услышала не гул, а голос – сухой, шелестящий, как опадающая листва.

– Тогда что же, – прошелестел он, – ты принесешь мне завтра, девочка?

Я почувствовала, как за моей спиной Тейн встает на ноги. Как Йован замирает у стены, затаив дыхание. Как Гвендел делает шаг в темноту, будто готовясь выхватить клинок.

– Я принесу тебе выбор, – сказала я. – Выбор, который ты делал тысячу лет и который делал всегда неправильно. Потому что ты думал, что кормишься кровью. А на самом деле ты кормишься страхом. И я принесла тебе то, чего ты никогда не пробовал. Я принесла тебе отказ.

Тишина. А потом – смех. Сухой, скрипучий, поднимающийся из самой глубины камня, от которого волосы на руках встали дыбом.

– Отказ, – повторил престол, и в этом слове было такое голодное наслаждение, что я похолодела. – Ты думаешь, я не пробовал отказ? Ты думаешь, до тебя никто не пытался отказаться? Осмотрись, девочка. Потолки этого зала держат кости тех, кто отказался. Пол, на котором ты стоишь, – их кровь. Ты вступаешь на след, протоптанный сотнями смельчаков. И все они, – голос понизился до шепота, – дошли до самого конца.

Я не отвела взгляда. Я не могла – даже если бы хотела.

– Тогда почему ты до сих пор не насладился мной? – спросила я. – Почему ты тянешь? Почему не берешь свое прямо сейчас, если ты такой всесильный?

Вопрос повис в воздухе, и я увидела – я, и только я, – как по каменному лицу пробежала тень. Дрожь. Не ярость – неуверенность.

И в этот миг я поняла.

– Ты не можешь, – выдохнула я. – Ты не можешь взять меня силой. Ты можешь только принять то, что отдадут добровольно. Все это время – все эти столетия – ты ждал, что кто-то придет к тебе сам. И никто не приходил. Все тебя ненавидели. Все боялись. И ты жрал их страх и их кровь, потому что больше ничего не умел.

Тишина стала оглушающей. И в ней я услышала, как Тейн за моей спиной шепчет одно-единственное слово:

– Лилиан…

А потом престол заговорил снова – и в голосе его впервые за тысячу лет прозвучало то, чего я не ожидала услышать от камня.

– Тогда, – сказал он, – покажи мне. Покажи, как выглядит тот, кто приходит ко мне не по принуждению. И я, возможно, покажу тебе то, что прятал от тебя твой отец.

Я обернулась к Тейну. И увидела, что в его протянутой руке блестит тонкое лезвие – то самое, что он носил при себе с той ночи, когда поклялся мне в верности.

– Если тебе нужен выбор, – сказал он, и голос его не дрогнул, – то вот мой.