Глава 3. Прятаться нельзя

Тьма была не простой. Я знала этот жар – он дышал, он двигался, он стоял между мной и остальным миром плотной, тягучей стеной, будто сам воздух обрел плоть. Где-то справа кто-то вскрикнул, и крик оборвался глухо, захлебнувшись. Я слышала собственное сердце – гулко, неровно, как будто оно решило разучиться биться.

– Йован, – сказала я в темноту. Голос прозвучал чужим. – Йован, ты здесь?

Молчание длилось слишком долго. А потом я почувствовала, как чья-то рука сжимает мою – сухая, горячая, с длинными пальцами, которые я знала с детства.

– Здесь, госпожа, – ответил Йован, и в его голосе не было ни тени страха. – И я бы попросил вас не делать этого. Не задавать вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Я хотела выдернуть ладонь, но пальцы сомкнулись крепче.

– Ты сказал, что мой отец жив. Ты сказал это перед всем двором. Ты хоть понимаешь, что сделал?

– Я сделал то, что должен был сделать много лет назад, – ровно ответил он. – Просто тогда вы были слишком малы, чтобы услышать. А потом – слишком заняты, госпожа, тем, чтобы не стать похожей на него.

Я замерла. Жар вокруг словно отступил на шаг, давая мне дышать, – или мне это только казалось.

– Не стать похожей на кого? – спросила я медленно.

– На своего отца, – сказал Йован. – Вы так боитесь повторить его путь, что не замечаете, как уже идете по нему, госпожа. Шаг за шагом. Думая, что это единственная дорога. Что трон не прощает иначе.

Где-то в темноте звякнуло железо – гвардия взялась за клинки. Гвендел закричал, приказывая зажечь факелы, но пламя не слушалось. Я видела в темноте лица, подсвеченные только золотистым свечением трещин на престоле, – и все они смотрели на меня. На меня и на человека, который держал мою руку.

– Ты знал, – прошептала я. – Все это время ты знал. И ты позволил мне бояться. Ты позволил мне готовиться отдать тебя короне.

– Позволил, – согласился Йован. – Потому что вы должны были дойти до края, госпожа. Дойти и понять, что трон, требующий самую дорогую кровь, – это не закон мира. Это ловушка. И тот, кто придумал ее, – не ваш отец.

Трещины на камне вдруг вспыхнули ярче. Престол дернулся снова – и на этот раз весь зал качнуло, как палубу в шторм. Кто-то из придворных вскрикнул, кто-то упал. Я пошатнулась, и Йован подхватил меня за локоть, не отпуская ни на миг.

– Он узнал, – сказал он тихо, почти мне на ухо. У него были теплые, спокойные глаза, и в них не было ни капли страха. – Престол узнал кровь, которая не была вашей. И теперь он злится, госпожа. Он голоден.

– Голоден?

– Он принял мою жертву, потому что она была добровольной. Но он ждал крови. Жертва без крови – это обман. А обман престол не прощает. Он будет искать, чем утолить голод, – и найдет. Вопрос только в том, кого.

Я перевела взгляд на камень. Трещины сплелись в узор, в котором вдруг проступило нечто похожее на лицо – размытое, древнее, с пустыми глазницами. Оно смотрело прямо на меня. И я поняла, что знаю это лицо. Я видела его на портрете в галерее. На том самом портрете, что Ильма называла образцом благочестия.

– Йован, – сказала я, и голос мой сел. – Престол смотрит на меня. Он видит во мне… ее.

– Он видит в вас свой долг, – поправил Йован. – Тот, что не был оплачен. Тот, что ваш отец оставил неоплаченным, когда выбрал не умирать.

Тейн рванулся сквозь жар – с растрепанными волосами, с бешеными глазами, с перекошенным от гнева лицом. Он вырвал мою руку из ладони Йована и развернул меня к себе, встряхивая так, что зубы лязгнули.

– Ты мне врешь, – процедил он. – Ты все это время знала, что отец жив. Ты знала и молчала. Ты дала мне плакать над его могилой, ты дала мне ненавидеть корону за его смерть – а он, оказывается, просто прятался!

– Тейн, – начала я, но он не дал договорить.

– Не смей. Не смей называть меня по имени, будто мы наедине, будто ты не строила все это у меня за спиной. Ты приказала мне бежать трижды, Лилиан. Трижды! Я думал, ты спасаешь меня от трона. А ты, выходит, спасала меня от правды.

За его спиной в полумраке проступил силуэт Гвендела – высокий, неподвижный, как столб. И голос его прозвучал так тихо, что я едва расслышала.

– Юный господин прав, – сказал он. – Ложь, прожившая дольше правды, перестает быть ложью. Она становится фундаментом. И когда такой фундамент трескается, – он кивнул на престол, – под ним рушится все. Вопрос лишь в том, куда упадут обломки, ваше величество.

Йован шагнул вперед, вставая между мной и Тейном. И в этот миг престол заговорил.

Это не был голос. Это был гул, поднявшийся из-под земли, из самой глубины камня, – низкий, вибрирующий, от которого задрожали зубы и заломило виски. Все головы повернулись к трону. И я увидела, как из пустых глазниц каменного лица медленно, капля за каплей, начинает сочиться темная жидкость. Кровь. Та самая, что столетиями питала эту корону.

– Она все еще голоднее тебя, госпожа, – прошептал Йован мне на ухо, и впервые в его голосе проскользнуло что-то, похожее на страх. – И она только что поняла, что ты – единственная, кто ей должен. Не кровь. Ты сама.

Гул оборвался. И в наступившей тишине я услышала, как Тейн, стоящий в шаге от меня, выдыхает одно-единственное слово, обращенное не ко мне, а к каменному лицу:

– Нет.

И потянулся к престолу.