Глава 2. Кровь дороже клятвы

Я остановилась на пороге. Воздух в зале был тяжёлый, как перед грозой, и пахло железом и жжёным воском. Гвендел всё ещё держал свиток развёрнутым, но не читал — ждал, пока я подойду ближе, чтобы я услышала каждое слово собственными ушами.

Человек на коленях не шевелился. Серая рубаха, стриженый затылок, широкие плечи. Я видела его спиной уже сотню раз — на плацу, у кузницы, у бочек с водой, когда он отворачивался, чтобы не смотреть, как я проезжаю мимо в окружении стражи. Я знала эти плечи так, как знаешь только то, что привык видеть каждый день.

— Гвендел, — сказала я, и голос мой не дрогнул, хотя внутри всё гудело. — Скажи мне, что это не то, что я думаю.

— Это именно то, что вы думаете, госпожа. — Канцлер наконец обернулся. Лицо у него было спокойное, почти участливое. — Доброволец. Назвал своё имя, произнёс клятву, коснулся престола. Всё по закону. Обряд начат — его уже не остановить.

— По закону? — Я шагнула вперёд, и гвардия у дверей переступила с ноги на ногу. — Я не давала согласия. Корона не может принять жертву без воли королевы. Это первая страница устава!

— Совершенно верно, госпожа. — Гвендел склонил голову. — Но устав гласит: «Жертва, предложенная от чистого сердца и названная добровольцем, принимается, если королева не отвергнет её до третьего удара колокола». Колокол уже пробил. Осталось два, и время идёт.

Я прошла между двумя линиями гвардии. Факелы качались от моего движения, тени прыгали по каменным стенам. Престол дышал — я чувствовала это тепло даже сквозь подошвы туфель, ровное, глубокое, как дыхание спящего зверя.

Тейн стоял третьим справа, как и прежде. В парадном доспехе, начищенном до блеска, — я ни разу не видела его в этом железе. Он держал руку на плече коленопреклонённого, и по тому, как он не смотрел на меня, я поняла всё.

— Тейн, — тихо сказала я.

Он поднял глаза. И тогда человек на коленях впервые повернул голову.

Я думала, что знаю эти плечи. Я ошиблась. Это был не тот, кого я искала во дворе. Это был его брат — Йован, старший, из той самой ветви, что служила у престола три поколения. Тот самый Йован, что тридцать один год ездил смотреть, как родной брат не узнаёт его.

— Госпожа, — сказал Йован. Голос у него был хриплый, как у человека, который долго молчал. — Я сам назвался. Он здесь ни при чём.

Я посмотрела на Тейна. Рука его всё ещё лежала на плече брата — но теперь я видела, что она не удерживала его. Она его поддерживала.

— Ты знал, — сказала я.

— Знал, — ответил Тейн. Коротко. Правдиво.

— И позволил.

— Он мой брат, Аделис. — Тейн впервые назвал меня по имени при всех, и гвардия глухо загудела. — Он сказал, что это его долг. Что он обещал отцу ещё мальчишкой. Я не имел права отнимать у него право заплатить.

— А у меня? — Голос мой сорвался, и я ненавидела себя за это. — У меня ты имел право отнять моё право решать? Я приказала тебе бежать. Трижды. Ты клялся, что послушаешься.

Тейн медленно убрал руку с плеча брата. Он выпрямился, и в парадном доспехе он вдруг показался мне чужим — высоким, прямым, солдатом из тех, что стоят в оцеплении, а не тем человеком, что чинил нагрудник у бочки и молчал, когда я приходила ночью.

— Я поклялся тебе, что умру за тебя, — сказал он. — Я и умираю. Просто выбрал свой способ.

За спиной глухо ударил колокол. Второй раз. Йован вздрогнул, но не поднялся.

— Ещё один удар, госпожа, — ровно произнёс Гвендел, — и корона примет его. Вы можете отвергнуть жертву до третьего. Я обязан спросить вас: принимаете ли вы добровольца Йована из дома Вэрхов как плату за трон?

Тишина в зале стала такой плотной, что я слышала, как трещит огонь в факелах. Все смотрели на меня. Йован — спокойно, как человек, который уже всё решил. Тейн — с чем-то, что я боялась назвать. Гвендел — с холодным любопытством, будто я была шахматной партией, которую он уже выиграл.

А престол дышал. Жарко, ровно, голодно.

Я смотрела на Йована — на его стриженый затылок, на мозолистые руки, на седую прядь, которую он не успел заправить. Тридцать один год он ездил смотреть, как родной брат не узнаёт его. И вот теперь он стоял здесь, готовый заплатить за меня тем, что у него было дороже всего, — потому что единственный человек, которого он любил, не захотел бежать ради меня.

И я вдруг поняла, что могу это остановить. Я могу сказать «нет». Устав давал мне это право — право отказаться от жертвы, право отправить его домой, право оставить всех живыми.

Но тогда трон останется пуст. И придёт тот, кто заплатит не кровью, а войной.

Я открыла рот, чтобы ответить Гвенделу.

И в этот момент престол дёрнулся.

Такого никто не ожидал. Жар, что висел в зале тяжёлой пеленой, вдруг дёрнулся к нему, как вода в воронку, и по камню побежали трещины — тонкие, светящиеся, похожие на корни. Йован вскрикнул и схватился за грудь.

— Он касался камня! — крикнул кто-то из гвардии. — Он успел коснуться!

Тейн рванулся к брату, но створка жара — невидимая, жгучая — отбросила его назад, на ступени. Я стояла и смотрела, как Йован заваливается набок, как серая рубаха темнеет у сердца, как престол втягивает в себя свет — резко, жадно, как человек, который наконец-то поел.

А потом Йован посмотрел на меня. И улыбнулся — криво, по-мальчишески, совсем не так, как улыбаются старики, готовые умереть.

— Госпожа, — сказал он, и голос его был ровным, будто ничего не случилось. — Я назвал неверное имя.

Колокол ударил в третий раз.

Тишина стала оглушительной. И в этой тишине Йован медленно поднялся на ноги — живой, целый, с ясно-голубыми глазами, в которых не было ни капли боли, — и я поняла, что престол принял не его кровь. Он принял что-то другое. И что-то очень важное во мне сейчас треснуло, как тот самый камень.

— Правило гласит, — сказал Йован, отряхивая колени, — что жертва должна быть добровольной. Но никто не говорил, что она должна быть честной.

Гвендел побелел. Тейн смотрел на брата так, будто видел его впервые. А я смотрела на Йована — и вдруг вспомнила, каким был мой отец в молодости. Тот самый портрет в галерее, о котором Ильма говорила как о примере благочестия.

Йован улыбнулся мне — и в этой улыбке было слишком много знания.

— Ваш отец, — сказал он тихо, — не умер по-настоящему, госпожа. Он просто очень хорошо умел прятаться.

И в зале погасли все факелы.