Глава 5. Три часа до рассвета

Я схватила его за запястье в тот миг, когда лезвие уже коснулось кожи.

Тонкая красная нитка проступила на ладони прежде, чем я успела вывернуть его руку в сторону, и три капли упали на камень у подножия престола. Только три. Я видела, как они падают, будто время вдруг потекло медленнее, чем должно, и слышала, как весь зал разом втянул воздух одним общим вдохом.

Престол вздрогнул.

Не так, как раньше, не жадно, а коротко, почти удивленно, будто попробовал каплю с ложки и понял, что обед еще не подан.

– Нет, – сказала я, и нож со звоном покатился по плитам. – Не так. Не таким способом.

Тейн смотрел на меня сверху вниз, и в глазах у него было не облегчение, а злость, чистая, как у ребенка, у которого отняли единственное, на что он наконец решился сам.

– Это был мой выбор, – сказал он.

– Это была истерика, – ответила я, и голос сорвался только один раз, на середине слова. – Ты не предлагал себя, Тейн. Ты хотел, чтобы это все наконец кончилось. Это разные вещи, и трон их тоже различает, я только что сама объяснила ему разницу.

Он открыл рот, чтобы возразить, и в этот момент из трещин выше нашего лица снова пополз шелест, сухой, как осыпающийся песок.

– Она права, мальчик, – сказал престол, и в голосе его теперь звучало что-то похожее на веселье, старое и недоброе. – Кровь из злости я беру охотно. Но ты обещал мне не злость. Ты обещал мне выбор. Придется тебе научиться отличать одно от другого, прежде чем приходить ко мне снова.

Тейн стиснул порезанную ладонь в кулак. Кровь просочилась между пальцами и упала на пол, четвертой каплей, пятой, и с каждой каплей узкая красная линия на его коже темнела, будто наливалась чем-то, что не было кровью.

– Что ты с ним сделал, – тихо спросила я.

– Оставил метку, – охотно ответил престол. – Он уже дал мне попробовать себя один раз не по принуждению, когда потянулся ко мне вчера в темноте, а брат его оттащил. Сегодня – второй раз. Дважды не считается отказом, девочка. Дважды – это уже почти обещание.

Гвендел за моей спиной пошевелился, и я услышала, как он сглотнул.

– Устав, – сказала я, повернувшись к камню всем телом, – гласит, что королева вправе отвергнуть предложенную жертву до третьего удара колокола. Йован из дома Вэрхов назвался тебе чужим именем. Он сам в этом признался при свидетелях. Значит, жертва была нечестной, а нечестная жертва не считается предложенной по правилам. Значит, обряд не был начат должным образом. Значит, ты не вправе требовать от меня ответа этой ночью.

Наступила тишина, в которой я слышала, как потрескивают остывающие факелы.

– Умно, – сказал наконец престол. – Твой дед так же торговался со мной, когда привел не того брата. Хорошо, девочка. Будем считать, что этой ночи не было. Я подожду до часа, для которого меня строили изначально, до того мгновения, когда солнце тронет верхушку восточной башни. У тебя есть время примерно на три часа, если облака не подведут.

– А если я не приду?

– Тогда я заберу то, что уже пробовал, – сказал престол, и трещины качнулись в сторону Тейна. – Метка не сотрется сама. И в следующий раз я не стану спрашивать, желает он этого или нет. Дважды данное согласие снимает необходимость в третьем.

Свет в трещинах начал гаснуть, медленно, как остывающий уголь, и вместе с ним отступил жар, который держал зал в плену все это время. Факелы у стен занялись сами собой, один за другим, будто кто-то невидимый прошел вдоль них с огнивом. Гвардия у дверей начала переглядываться и опускать руки с рукоятей.

Тейн стоял, зажимая ладонь тряпкой, которую сунул ему кто-то из стражи, и не отрываясь смотрел на меня так, будто я только что предала его во второй раз за ночь.

– Ты не имела права, – сказал он тихо, чтобы услышала только я.

– Имела, – ответила я так же тихо. – Я королева этой страны, Тейн. Пока еще не коронованная, но уже единственная, кто вправе решать, кого этот камень получит, а кого нет. И я не отдам ему тебя за то, что ты испугался за меня. Я отдам ему кого-то, может быть, себя, но не потому, что ты не выдержал ждать.

Он не ответил. Он смотрел на свою ладонь, на тонкую темную линию, залегшую в коже так, будто была там всегда, и я видела, что он хочет мне поверить и не может: не после того, что уже случилось этой ночью дважды.

Гвендел прочистил горло.

– Госпожа, – сказал он, и по тому, как напряженно прозвучало его обычно ровное «госпожа», я поняла, что дальше будет плохо. – Пока вы разговаривали с престолом, в замок прискакал гонец с южной дороги. Один из служителей, что были в зале при первом ударе колокола, выбежал за ворота еще до того, как погасли факелы. К рассвету весть будет в каждом доме у городской стены.

– Какая весть.

– Что обряд начался и был прерван. Что королева отвергла добровольца. В устах простого человека это звучит как слабость, госпожа, а слабость на троне – это приглашение, а не предупреждение.

– Кому приглашение.

Гвендел не ответил сразу, и это молчание сказало больше, чем он хотел.

– Дому Ольверт, – произнес он наконец. – Его светлость герцог уже три дня стоит лагерем в двух часах езды от города, будто бы для охоты. При нем три сотни всадников и грамота от Совета Домов, дающая ему право предложить себя престолу, если законная наследница не взойдет на него до истечения суток со дня смерти прежнего государя. Сутки истекают на рассвете, госпожа. Ровно тогда же, когда истечет и отсрочка, которую вам только что дал камень.

Я закрыла глаза на мгновение.

– Значит, у меня три часа не на то, чтобы понять, как обмануть трон, – сказала я. – А на то, чтобы или сделать это, или впустить в город чужую армию.

– Именно так, госпожа. Мне жаль.

– Не надо жалеть. Помогите. У вас есть ключи от всего архива, Гвендел, не только от той части, что показываете послам. Что вы знаете про лицо, которое я видела в трещинах? Оно похоже на портрет из галереи, тот, что рядом с большим окном.

Впервые за ночь канцлер выглядел не спокойным, а старым.

– Про это лучше спросить Мать Ильму, – сказал он. – Я знаю только то, что в моей должности положено знать, а положено мне немного. Я храню порядок, госпожа. Правду хранит она.

Он поклонился и пошел отдавать распоряжения страже: собрать людей у южных ворот, разослать по домам знатных семей, готовить зал к настоящему обряду. А я взяла Тейна за здоровую руку и повела его наверх, в галерею, потому что ждать было больше нечем, а время шло независимо от того, стояла я на месте или двигалась.

Мать Ильма ждала нас у большого окна, будто знала, что мы придем, хотя откуда ей было знать, если не через ту же дверь, что открывалась только для нее.

– Три часа, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты умеешь торговаться, девочка. В твоем деде это тоже было.

– Ильма. Кто это. – Я показала на портрет: женщина в темном платье, без короны, с прямым внимательным взглядом и родинкой над левой бровью, которая была и у меня. – Лицо в камне. Оно смотрело на меня как на знакомую.

– Потому что ты и есть знакомая, – тихо сказала Ильма. – Ее зовут Лилиан. Первая королева Дарна, из тех времен, когда Дарн был не страной, а тремя разбитыми домами, воевавшими за один и тот же холм. Она была не из рода, ее взяли в жены за красоту и за то, что ее семья держала эту гору. И она первая заключила уговор с тем, что спит под этим холмом, чтобы прекратить войну домов раз и навсегда. Она отдала ему то, что было у нее дороже жизни, и после этого холм согласился признавать одну корону, а не три меча. Так родился Дарн. Так родился и этот трон.

– Что она отдала?

– Человека, которого любила, – сказала Ильма. – Не мужа. Другого. Того, кого ей нельзя было любить по законам ее собственного дома, а она все равно любила, и от этого он был для нее дороже всего на свете. Она отдала его сама, по своей воле, и с тех пор трон уверен, что именно так и должна выглядеть настоящая цена. Не смерть. Не кровь. Любовь, отданная своими собственными руками. Все остальное, деды твои, отцы, было лишь бледной подделкой под ту первую жертву, и трон каждый раз пробует, не подсунут ли ему наконец настоящую монету.

Тейн молчал рядом со мной, и я чувствовала, как напряглась его раненая рука в моей.

– Он звал меня ее именем, – сказала я. – Дважды. В темноте зала.

– Знаю, – сказала Ильма. – Слышала. Трон стар и голоден, и когда он чувствует в ком-то похожую форму боли, он пытается натянуть на нее старое платье, авось налезет, авось не заметит разницы. Он давно пытается сделать из тебя ее замену, Аделис, задолго до этой ночи. Он звал твоими устами тех, кто рядом с тобой, чтобы посмотреть, откликнешься ли ты.

Меня передернуло.

– Значит, если я приду к нему на рассвете и отдам то же самое, что отдала она...

– Тогда ты станешь второй Лилиан, – жестко сказала Ильма. – А она до сих пор там, девочка. Внутри камня. Тысячу лет без того, кого отдала, и без единого дня покоя, потому что подделки под ее жертву каждый раз напоминают ей, чего у нее больше нет. Ты правда думаешь, что это освобождение? Это тюрьма, которая просит впустить нового жильца.

В галерее стало очень тихо. Где-то внизу, во дворе, залаяли собаки: должно быть, у ворот показались первые гвардейцы Гвендела.

– А отец Тейна, – сказала я, потому что не могла больше держать этот вопрос при себе. – Ты знаешь, где он?

Ильма посмотрела на Тейна долгим взглядом, и в этом взгляде была та же самая старая жалость, что и в первую нашу ночь у престола.

– В обители Трех Ветров, – сказала она. – Как и брат Аларика. Как и все, кого трон когда-то попробовал и не доел до конца. Их там не так уж мало, мальчик. Настоятель зовет их братией, и они действительно стали друг другу братьями: те, кому больше нечем быть друг для друга, кроме имени, которого никто из них не помнит.

Тейн выдохнул так, будто его ударили под ребра.

– А моя мать, – тихо спросила я. – Ты сказала, отец заплатил ею. Она тоже там?

– Нет, – ответила Ильма, и впервые за ночь ее голос дрогнул. – С ней было иначе, девочка, и я долго не понимала, почему, пока не увидела твоего отца близко, год за годом. Трон не забрал ее сразу и не увез никуда. Он брал ее по кусочку, память за памятью, смех за смехом, прямо здесь, в этих стенах, и твой отец был единственным, кто это видел, потому что был единственным, кто ее еще помнил. Она истаяла в этом доме на его глазах, годами, а он молчал и улыбался на приемах, потому что королю не полагается плакать. К тому дню, когда ты нашла его под черной тканью, от нее в нем уже почти ничего не осталось, только привычка, только форма человека, который когда-то умел любить. Вот что имел в виду Йован, госпожа. Ваш отец не прятался. Он истаивал у вас на глазах двадцать три года, и вы видели только последний, самый пустой год.

Я стояла и смотрела на портрет женщины с родинкой над бровью, и мне казалось, что пол уходит у меня из-под ног, хотя я стояла совершенно неподвижно.

– Три часа, – сказал за спиной чужой голос, и я обернулась.

Йован стоял в дверях галереи, бледный, с рукой, все еще прижатой к боку, туда, куда ударил жар в тронном зале. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, будто его лицо на мгновение забыло, как это делается.

– Йован, – сказала я. – Ты в порядке?

– Разумеется, – ответил он, и голос его дрогнул на середине слова так, что оно прозвучало чужим, будто говорил не он. Он моргнул, тряхнул головой, и когда открыл глаза снова, взгляд у него уже был прежним, острым и насмешливым. – Просто немного дорого стоило соврать этой ночью престолу. Он не любит, когда его обманывают, госпожа. Он умеет напоминать об этом не сразу, а частями. Так что, если у вас есть план получше моего, я бы советовал не тянуть с ним до последнего колокола.

Тейн шагнул к брату, и я увидела, как у него побелели костяшки на здоровой руке.

– Что с тобой происходит, – спросил он тихо.

– Ничего такого, с чем нельзя было бы подождать до утра, – сказал Йован, но глаза его на мгновение метнулись куда-то мимо нас, будто он увидел в пустом углу галереи что-то, чего там не было. – А утро, братец, наступит через три часа. Может быть, чуть меньше.

За окном, над черной линией восточных крыш, небо еще не посветлело ни на волос. Но я уже знала, что три часа – это очень мало времени для того, чтобы придумать, как обмануть тюрьму, которая тысячу лет ждала не спасения, а нового жильца.