Глава 1. Ночь короче, чем кажется

Ночь перед коронацией в Мор-Кейне не спит никто, кроме тех, кому завтра умирать. Я узнала об этом от отца, когда мне было девять. Он сказал это ровно так, как говорят про погоду, и вернулся к письму.

Сейчас мне двадцать три, отец лежит в нижнем зале под черной тканью, и я наконец понимаю, что он имел в виду. Умирающие спят спокойно. Не спят те, кто платит.

Свеча на моем столе догорела до половины. Перед свечой лежали три вещи: договор о престолонаследии, нож для бумаги и список, который я писала уже четвертый час. Список назывался «Как обмануть корону». В нем было двадцать девять зачеркнутых строк и одна незачеркнутая, и та мне не нравилась.

В дверь постучали дважды и, не дожидаясь ответа, вошли. Так входит только один человек в этом дворце.

– Госпожа, – сказал канцлер Гвендел. – Вам следовало бы поспать.

– Мне следовало бы родиться в другой семье.

– Это, к сожалению, не входит в мои полномочия.

Он поставил на край стола поднос: вода, хлеб, соль. Ритуальная еда для тех, кто завтра встанет перед Каменным престолом. Ни вина, ни мяса – престол не любит, когда к нему приходят сытыми и храбрыми.

– Гвендел, – сказала я, не поднимая головы. – Сколько человек за последние двести лет пытались короноваться, не заплатив?

– Четверо.

– И?

– Трое умерли на ступенях. Один правил одиннадцать дней, а на двенадцатый вышел на балкон и шагнул вниз, – канцлер сложил руки на животе. – В хрониках написано, что он был безумен. В хрониках всегда так пишут.

Я вычеркнула тридцатую строку, ту самую, которая мне не нравилась. Осталось ноль.

– А тот, кто заплатил братом? Мой дед.

Гвендел помолчал. У него была манера молчать так, что молчание звучало отчетливее слов.

– Ваш дед заплатил братом, – согласился он. – Об этом знают все.

– Я спрашиваю не о том, что знают все.

– Я понял, о чем вы спрашиваете, госпожа. И отвечу так: об этом лучше спросить у Матери Ильмы. У меня нет ключей от той части архива.

Он поклонился и ушел, оставив дверь чуть приоткрытой, как оставляют ее люди, которые хотят, чтобы ты вышла следом.

Я не вышла. Сначала я доела хлеб, потому что глупо идти торговаться с богами на пустой желудок, а потом взяла свечу и пошла вниз.

Каменный престол стоит в самом старом крыле дворца, в зале, который не отапливают. Стены там темные не от копоти. Первый раз меня привели туда в семь лет и заставили положить ладонь на подлокотник – проверить, признает ли кровь. Престол не признал и не отверг. Он просто был холодным, как все остальное в этом доме.

Сегодня он был теплым.

Я почувствовала это еще от дверей, за десять шагов: воздух в зале стоял нагретый, как над печью, и пах не камнем, а железом. Так пахнет в кузне, когда закаляют клинок. Так пахнет от человека, у которого разбит нос.

– Он всегда так делает накануне, – сказала Мать Ильма из темноты. – Разогревается. Как старая собака перед охотой.

Жрица сидела на нижней ступени, подобрав под себя ноги, и чистила яблоко. Ей было под восемьдесят, и она была единственным человеком в Мор-Кейне, кто ни разу в жизни не назвал меня госпожой.

– Мне нужен архив, – сказала я.

– Тебе нужен сон, девочка.

– Мне нужен архив, – повторила я и села рядом с ней на холодную ступень, потому что ноги вдруг перестали держать. – Ильма. Я не смогу.

Она отрезала кусок яблока и протянула мне на лезвии. Я взяла.

– Расскажи, как это работает, – попросила я. – Не то, что рассказывают на площади. Как на самом деле.

– На самом деле, – Ильма пожевала, – престол не берет кровь. Кровь – это то, что видят люди, а людям надо что-то видеть, иначе они не верят.

– А что он берет?

– Цену. – Она посмотрела на меня искоса. – Он берет то, потеря чего сделает тебя другим человеком. Твой отец отдал жену. Не потому, что не любил, а потому что любил, – иначе не считалось бы. Твой дед отдал брата, с которым спал в одной кровати до четырнадцати лет. Он не мог отдать никого другого, у него больше никого не было.

Я смотрела на престол. Пустой, черный, с одним отполированным пятном на левом подлокотнике – там, где двести лет клали ладони.

– Значит, если я приведу человека, который мне безразличен...

– Он не примет, и ты умрешь на ступенях, как те трое. – Ильма отряхнула руки. – Он не считает тела, Аделис. Он считает дыры.

Хорошее слово. Точное.

– А если человек согласен? – спросила я. – Если он идет сам? Это меняет цену?

Старуха впервые за весь разговор повернулась ко мне всем лицом.

– Так вот о чем ты, – сказала она тихо. – Значит, правда. Значит, он и вправду не сбежал.

Тейн не сбежал.

Я приказывала ему трижды. Первый раз – неделю назад, сразу после того, как канцлер зачитал мне порядок обряда и я вышла в оружейный двор, не помня, как спускалась по лестнице. Тейн стоял у бочки и правил чей-то нагрудник, в рубахе, с черными от масла руками, и когда я сказала «уезжай сегодня же», он даже не выпрямился.

– Куда? – спросил он.

– Куда угодно. На юг. За реку. У меня есть деньги, у меня есть люди на границе, у меня есть...

– Ада, – сказал он. Так меня не звал никто, кроме матери, и мать умерла, когда мне было шесть. – Ты хоть раз в жизни видела, чтобы я бегал?

Второй раз я приказала ему через три дня, уже холодно, уже голосом королевы, и добавила, что прикажу вывезти его силой. Он сказал: «Хорошо», кивнул, а на следующее утро я нашла его в том же дворе, за той же бочкой, с тем же нагрудником, и поняла, что он его даже не доделал – он просто каждый день носит одну и ту же железку туда-сюда, чтобы я знала, где его искать.

Третий раз был вчера. Вчера я не приказывала. Вчера я просила.

– Я готов, – сказал он тогда.

Вот в чем все дело, Ильма. Он готов. Он думает, что это как встать в строй: страшно один раз, а потом уже все равно. Он не понимает, что цену платит не он.

Дыру носить буду я.

– Открой архив, – сказала я.

Ильма поднялась, кряхтя, и повела меня не наверх, где хранятся хроники для послов, а вниз, за престол, в узкий ход, о котором я не знала, хотя выросла в двухстах шагах отсюда. Там был чулан с полками, и на полках лежали не книги, а связки листов, перевязанные волосом. Настоящие записи. Те, которые не переписывают набело.

– Год сорок восьмой, – сказала жрица, безошибочно вытянув одну связку. – Твой дед. Читай сама, я в темноте уже не вижу.

Я поднесла свечу.

Почерк был сухой, писарский, без единого украшения. «Обряд совершен в третий день. Жертва – Кэлем, брат государя, двадцати двух лет. Престол принял. Государь встал».

Все, как рассказывают на площади.

А ниже, другими чернилами, мельче, той же рукой, но явно позже – так дописывают, когда уже страшно не дописать:

«В седьмой день сего же месяца в обители Трех Ветров принят послушник, назвавшийся Кэлемом, двадцати двух лет, немой. Приложил левую руку, шрам на запястье в виде подковы. Настоятель распорядился не вносить в общий список».

Я перечитала три раза.

Потом еще раз.

Кэлем, брат моего деда, был убит на этих ступенях в третий день месяца.

Через четыре дня Кэлем, брат моего деда, пришел в монастырь за двести верст отсюда, живой, немой, с подковой на запястье.

– Ильма, – сказала я, и голос у меня сел. – Он выжил.

Старуха не ответила.

– Ильма. Престол взял цену и не взял жизнь. Значит, это возможно. Значит, есть способ...

Я обернулась.

Мать Ильма стояла в дверях чулана и смотрела на меня, и в лице у нее не было ни радости, ни удивления – только очень старая, очень усталая жалость. Так смотрят на человека, который нашел в темноте веревку и радуется, что это перила.

– Ты не дочитала, – сказала она.

– Что?

– Переверни лист.

Я перевернула.

На обороте было всего две строки, и написаны они были уже не писарской рукой, а крупно, криво, с нажимом, как пишут люди, которые держат перо раз в год.

«Взял не жизнь. Взял имя. Он не помнит меня. Я вхожу – он смотрит и не помнит».

И ниже, в самом углу, подпись: «А. К.», и рядом отпечаток пальца в саже.

Мой дед. Аларик Крайн. Который правил тридцать один год, слыл счастливейшим государем Дарна и каждую весну ездил в обитель Трех Ветров жертвовать на братию – я знала об этих поездках с детства, о них рассказывали как о примере благочестия.

Тридцать один год он ездил смотреть, как родной брат не узнает его.

Свеча дрогнула. Я осторожно положила лист на полку и вытерла ладони о платье, хотя они были сухие.

– Так вот, – сказала Ильма. – Теперь ты знаешь все, что знаю я. Хочешь совет?

– Нет.

– Умница, – она отступила в проход. – Иди спать, Аделис. Тебе вставать в четыре.

Я пошла наверх. Не спать – в оружейный двор, потому что если у меня осталось четыре часа, я собиралась потратить их не на сон, а на то, чтобы еще раз посмотреть, как человек делает вид, будто чинит нагрудник.

Во дворе его не было.

Бочка стояла на месте. Нагрудник лежал на бочке, и впервые за неделю он был доделан: чищеный, с новыми ремнями, аккуратно застегнутый на все пряжки, как будто в нем кто-то стоял, а потом растворился.

Я стояла и смотрела на него, и внутри у меня было ровно, пусто и очень тихо, а потом со стороны нижнего зала ударил колокол.

Один раз. В четыре часа ночи колокол бьет один раз только по одному поводу: жертву привели к престолу.

Я побежала.

Я бежала по галерее, потом по черной лестнице, потом через холодный зал, и у меня было время подумать только одно: он не имел права, он не мог, обряд без королевы не начинают, это не считается, я не давала согласия, я еще ничего не решила.

В зале горели все факелы. Гвендел стоял у нижней ступени с развернутым свитком. Гвардия выстроилась в две линии. Престол дышал жаром, я чувствовала его от дверей.

А на верхней ступени, спиной ко мне, на коленях стоял человек в сером, и это был не Тейн.

Тейн стоял в оцеплении, третьим справа, в парадном доспехе, которого у него отродясь не было, – и держал руку на плече того, кто стоял на коленях, чтобы тот не поднялся.

– Госпожа, – ровно сказал канцлер Гвендел, не оборачиваясь. – Вы опоздали на две минуты. Мы уже начали.