Глава 6. Тот, кто стоит в воротах

Крамер не помнил, как оказался на коленях. Просто в какой-то миг земля стала ближе, чем была, и ржавая вода из лужи под ногами легла на ладони холодом. Топор лежал рядом, отброшенный, — он не помнил, чтобы разжимал пальцы.

А седой стоял. И Хорт стоял. И между ними не было ничего — ни шага, ни расстояния, ни времени.

— Встань, — сказал седой. — Мне не нужен ты на коленях. Мне нужен ты прежний. Тот, кто умел держать.

— Я ничего не держу, — выдавил Крамер. Горло было сухим, как в топке без пара. — Уже девятьсот лет ничего не держу.

— Держишь. — Седой медленно поднял руку, и метка на запястье Крамера отозвалась — вспыхнула, забилась, будто под кожу сунули раскалённый гвоздь. — Вот здесь. Ты просто забыл, что держишь. Это ведь тоже умение, инженер, — забывать. Ты довёл его до совершенства.

Крамер смотрел мимо него. На Хорта. На мальчишку, которого он знал — но не так. В этой жизни Хорт был старше: морщины у глаз, седина в бороде, шрам через бровь, которого Крамер не помнил, потому что этого шрама не было. И глаза. Пустые. Не мёртвые — хуже. Там, где у живого человека горит хоть искра, у этого Хорта было ровное, тёмное ничего, как выключенный котел.

— Что ты с ним сделал? — спросил Крамер.

— Ничего, — пожал плечами седой. — Он сам. Он шёл ко мне девятьсот лет. По ту сторону трещины время течёт иначе — ты знаешь это лучше меня, ты же считал. Каждую минуту. Каждый день без неё. И он тоже считал. Только он шёл, а ты стоял.

Хорт сделал шаг вперёд. Медленно, как ходят во сне или под водой. Сапоги его ступили в ту самую лужу, и Крамер увидел: вода под ним не расходится кругами. Она просто не замечает его.

— Хорт, — позвал Крамер. — Хорт, ты меня слышишь?

Пустые глаза повернулись к нему. И в них что-то дрогнуло. Едва. На одно дыхание. Как дрожит стрелка манометра, когда давление в котле на пределе и вот-вот сорвёт клапан.

— Он слышит, — сказал седой. — Только отвечать не может. Я держу его за горло, инженер. Так же, как ты когда-то держал меня. Помнишь? Ты ведь тоже звал меня другом. А потом просто — вычеркнул. Раз, два — и нет имени. Удобно. Механически.

— Я не вычеркивал, — прошептал Крамер.

— Вычеркивал. — Седой наклонился, и лицо его оказалось близко, так близко, что Крамер разглядел: у него тоже метка. Та же самая. Только выжженная насквозь, до кости, до зелёного огня под кожей. — Ты вычеркнул меня, чтобы не сойти с ума. И знаешь, что из этого вышло? Ты всё равно сошёл. Просто назвал это работой. Расписанием. Долгом.

Крамер поднялся. Медленно, держась за воздух, как за перила. Колени дрожали, но он поднялся — потому что если он останется на коленях, то проиграет, а проигрывать он не умел даже теперь, на девятисотом году своего горя.

— Говори, чего хочешь, — сказал он. — Без загадок. Я устал от загадок.

— Я уже сказал. — Седой выпрямился. — Ключ. Или он.

— Зачем тебе ключ?

— Значит, ты хочешь её освободить.

— Я хочу её отпустить. Это разные вещи.

Крамер вынул из кармана ключ. Он был горячий, живой, и в темноте от него шёл слабый зелёный свет — тот самый, мёртвый, волховской, которого он боялся всю жизнь и который теперь лежал у него в ладони, как птенец.

Хорт сделал ещё шаг. Ближе. И вдруг — заговорил.

— Крамер, — сказал он. Голос был хриплый, чужой, но это был его голос. — Крамер, не давай. Он врёт наполовину. Как всегда врал.

Седой не обернулся. Только чуть склонил голову набок — как человек, которому помешали, но не сильно.

— Он жив, — сказал Крамер.

— Он ходит, — поправил седой. — Это не одно и то же. Я же говорил — падение не то же самое, что смерть. Обратное тоже верно, инженер. Смерть — не то же самое, что покой.

Крамер сжал ключ. Зелёный свет пробился между пальцев, и в этом свете он увидел то, чего не видел раньше: на груди у седого, под рубахой, что-то лежало. Плоское. Круглое. Как медальон. Как крышка часов.

— У тебя её половина, — сказал Крамер. — Не только в памяти. Другая половина — вот она. Ты носишь её на себе.

Седой впервые за весь разговор изменился в лице. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дрогнул.

— Умница, — сказал он. — Всё-таки инженер. Наконец-то измерил.

— И если я отдам ключ...

— То я открою. И она сойдётся. И трещина закроется. И все мы — я, ты, он, — наконец-то сможем лечь и не вставать.

— А если я не отдам?

Седой посмотрел на Хорта. Долго. Как смотрят на инструмент, который пора менять.

— Тогда мне придётся взять её половину у него, — сказал он. — В нём ведь тоже она. Ты не знал? Половина той, что упала, распалась на двоих. На меня и на него. Мы оба её несём. Оба шли. Только он шёл, чтобы вернуть, а я — чтобы закончить. И если ты не отдашь ключ, я выну её из него. Целиком. И тогда от мальчишки, которого ты знал, не останется даже имени, которое ты так старательно забывал.

Хорт смотрел на Крамера. И в пустых глазах его снова дрогнула искра. Одна. Маленькая. Как уголёк в остывшей топке — ещё живой, ещё способный разжечься, если подуть.

Крамер поднял руку с ключом. Зелёный свет залил ворота, лужу, лицо седого — и лицо Хорта, на котором вдруг проступило что-то человеческое. Страх. Настоящий, живой страх.

— Решай, — сказал седой. — У тебя есть время до рассвета. А рассвет, инженер, здесь не наступал девятьсот лет. Так что времени у тебя — ровно столько, сколько я захочу подождать.

Он отступил в тень ворот и стал там рядом с Хортом. Двое. Одинаковые и разные. Один — с пустым лицом и живой искрой в глазах. Другой — с живым лицом и мёртвым огнём под кожей.

А Крамер стоял с ключом в руке и понимал, что впервые за девятьсот лет ему придётся сделать выбор, который нельзя измерить. Который нельзя рассчитать. Который нельзя отложить до утра.

Потому что за его спиной, в темноте, кто-то тихо сказал:

— Крамер. Опусти руку. Ты не знаешь, что держишь.

Он обернулся.

И увидел себя. Девятьсот лет назад. Молодого. С целыми руками и без метки на запястье.