Глава 3. Человек из чёрного плаща
Юстас замер на полпути между валом и воротами, и весь мир вдруг сузился до одной точки — до той самой копии топора в руках человека в чёрном плаще. Топор Основателя. Он видел его только на гравюрах в Имперском музее: тот же загнутый обух, тот же волчий зуб, тот же рисунок трещины, выжженный по древку. Но гравюры были старые, выцветшие, а этот — этот выглядел так, будто его выковали вчера и еще не успели остудить.
— Он не беглец, — ответил Юстас, не узнавая собственного голоса. — Он мой… — он запнулся. Что? Дальний предок? Тот, кто носил ту же метку за девятьсот лет до него? — Он несёт топор. Он мне нужен.
— Ему нужен ты. Вернее — то, что за твоей меткой. — Обер-инженер сделал шаг вперёд, и свет прожекторов скользнул по его серебряной нашивке. Юстас разглядел имя, вышитое мелко-мелко: КРАМЕР. — Ты думаешь, это воля рода. Ты думаешь, метка позвала его через девятьсот лет. А я тебе скажу, полковник: метка — это ключ. И это единственное, что он здесь ищет.
— Вы знаете, что он ищет?
— Я знаю, что он такое. — Крамер опустил топор, но не убрал — просто перехватил поудобнее, как человек, привыкший говорить с оружием в руках. — Девятьсот лет назад твой предок пересёк трещину не в ту сторону, и его вернули. Вернули тем самым зарядом, что до сих пор висит у тебя на поясе. А теперь вот — рука. Ты видел руку, полковник? Она выросла из трещины на пустом месте. Из ничего. Мы меряли — там пустота, стерильная, мёртвая, на сорок саженей вглубь. А из этой пустоты растёт рука. Объясни мне это своими шестернями, если сможешь.
— Я не могу объяснить, — тихо сказал Юстас. — Но я могу открыть ворота.
За стеной грохнуло. Тяжёлое орудие с соседней башни выстрелило снова — и на этот раз Юстас увидел, как снаряд вспарывает землю у самых ног бегущего Хорта. Хорт споткнулся, покатился, но вскочил — и продолжил бег, прижимая топор к груди, не оглядываясь.
— Прекратите огонь! — крикнул Юстас.
— Не велит штаб, — отрезал Крамер. — Штаб велит держать периметр. А периметр держится на том, что из трещины не выходит ни одна тварь, ни один человек, ни одна… рука. — Он посмотрел туда, где из земли всё ещё торчали пальцы, огромные, бледные, шевелящиеся, как корни. — Ты знаешь, почему рука не вылезает целиком, полковник? Потому что её держит. Что-то держит её за запястье и не пускает. И я очень не хочу знать, что это.
Юстас перевёл взгляд с руки на Хорта. Тот уже почти добежал до ворот — до тех самых тяжёлых створок, за которыми начинался город, паровые трубы, шестерни, механические солдаты. До того места, где его ждали выстрелы. Где его не ждал никто.
— Он умрёт, — сказал Юстас. — Если я не открою, он умрёт у ворот.
— Он умрёт, даже если откроешь. — Крамер поднял копию топора, и волчий зуб на обухе — тот самый, что только что вспыхнул зелёным у настоящего топора Хорта, — тускло сверкнул. Не зелёным. Кровавым. — Вопрос только в том, полковник, сколько вы с ним утащите на ту сторону. — Он выставил топор вперёд, и Юстас почувствовал, как зазудела метка на предплечье — жарко, знакомо, до боли. — У тебя его родовой ключ. У меня — его родовой зуб. И он всё равно бежит к тебе, а не ко мне. Почему, как думаешь?
Юстас не успел ответить. Потому что в этот миг ворота — сорокасаженные, бронированные, на паровых шарнирах — медленно, со скрежетом, открылись изнутри. Сами. И в проёме, подсвеченный дымом, стоял не Хорт и не солдат периметра.
В проёме стояла девочка лет двенадцати с волчьей меткой на запястье — и в руке у неё был обрывок цепи, на которой с того конца, из темноты, что-то тяжело дышало.
— Папа, — сказала она, глядя не на Юстаса, а на Хорта, который замер на пороге. — Папа, я всё-таки нашла тебя. Только не смотри на то, что я с собой привела.