Глава 10. Показания приборов

Свет не погас сразу. Он уходил так, как уходит керосин из лампы, в которой берегут огонь: сперва отступил от стен, потом собрался в одну дрожащую точку и там умер. Хорт успел сделать в этой умирающей темноте ещё два шага, и оба шага были как по льду — не потому, что скользко, а потому, что не за что держаться.

Потом темнота кончилась. Не рассвело — просто перестало быть темно.

Он стоял на камне. Камень был тот же, с трещинами, набитыми песком, но песок был другой: крупный, серый, с блеском, как толчёное стекло. У них такого не водилось. У них песок был жёлтый и мягкий, и в нём попадались ракушки, хотя до моря — три дня пути и один перевал.

Впереди лежала мутная полоса. Воздух в ней дрожал, будто над горячей кашей, и за полосой начиналось то, чему Хорт не сумел подобрать слова сразу: все слова, какие приходили, были неправильные.

Он опустил руку за спину и потрогал топор. Топор был на месте, топорище тёплое, как живое, и на нём, в самом низу, темнел след от ладони — вчерашний, свой. Только тогда Хорт позволил себе обернуться.

Позади не было ничего. Не тьма, не стена, не свет. Просто камень, шедший вверх, к обрыву, и на обрыве пусто. Ни огней, ни голосов, ни тех, кто считал. Ни её.

— Ладно, — сказал он вслух, чтобы услышать хоть что-нибудь.

Голос вышел сиплый. В этом воздухе он не повис, как повисает слово в морозное утро, а сразу упал на камень — тяжело, как монета.

Разведчик лежал у самого края, там, где Хорт его положил. Он нёс его через трещину на плечах, как носят раненого, и всю дорогу ждал, что тот застонет, хотя знал, что не застонет. Теперь тело лежало ровно, руки вдоль, и лицо у него было спокойное и чужое — таким лицом человек уже не спорит.

Хорт присел на корточки и посмотрел на рану.

Рана была маленькая, с кулак, под левой ключицей. Края не рваные, не обожжённые, а ровные, будто вырезанные по линейке, и в глубине, в чёрном, где раньше была кровь, поблёскивало что-то масляное. Хорт наклонился ниже и вдохнул.

Пахло машинным маслом. И ещё горячим железом — так пахнет подкова, которую только что сняли с копыта.

Он видел много ран. Он сам делал их — и топором, и ножом, и рогатиной. Ни одна из них не пахла так.

— Ты чем тебя, — тихо сказал Хорт. — Ты чем тебя, а?

Разведчик не ответил, и это было правильно. У мёртвых есть одно хорошее свойство: они не врут.

Хорт поднялся. И тут под сапогом у него что-то звякнуло.

Он замер. Наклонился. В сером песке, присыпанное блеском, лежало кольцо.

Маленькое, тёплое. Он взял его двумя пальцами и держал у лица, и кольцо не остывало — оно было тёплое, как живое, и по внутренней стороне у него шёл узор: шестерёнка с восемью зубцами, тонкая, точёная.

За спиной, на той стороне, где всё погасло, такое кольцо было невозможно. Там не умели делать шестерёнок. Там умели делать обручальные из меди, широкие, с насечкой, и они всегда холодные.

Хорт сжал кольцо в кулаке и не стал думать. Он умел не думать, когда думать было рано.

Дальше камень пошёл в гору. Хорт поднялся на гребень, дыша ровно, без усилия, и остановился.

Внизу лежал город.

Он не лежал — он дышал. Над ним стояло небо, но небо было не выше, а ближе, чем полагается, потому что в нём висели длинные сигары дирижаблей — три, четыре, шесть, — и они висели невысоко, на верёвках, как привязанные коровы. Между ними тянулся дым: не костровой, а густой, бурой, ровной стеной, и в этой стене угадывались трубы, трубы, трубы, и ещё раз трубы, и всё это вместе гудело. Гудело низко, в кости, как гудит большой колокол, если стоять к нему вплотную.

Дома были железные. Не крытые железом — из железа, целиком, и блестели по утреннему мокрому свету, и между домами ползали по рельсам длинные телеги без лошадей, а сбоку, на насыпи, стояли штуки вроде башен с махающими руками, и эти руки поднимали и опускали что-то тяжёлое, совсем как человек, если бы человек был ростом с сосну и не уставал.

— Девятьсот лет, — сказал Хорт.

Он не знал, откуда взялось это число. Оно пришло само, как приходит в голову имя, которое долго не вспоминалось. Старуха у капища говорила: «За трещиной — позднее. Считай, что мы пораньше». Никто никогда не говорил, насколько.

И тут город его заметил.

Оно пришло не сразу. Сначала по насыпи, от крайних домов, отделились трое и пошли вверх по камням — ровно, без спешки, в ногу, хотя ноги у них были железные, а шли они так, будто всю жизнь только и делали, что ходили в ногу. Хорт смотрел и не мог понять, что с ними не так. Потом понял: они шли прямо по щебню, а щебень под ними не хрустел. Они весили слишком много.

Когда до них осталось шагов тридцать, они остановились и встали.

Лица у них были плоские, из жёлтого металла, с двумя прорезями вместо глаз, и в прорезях горело ровное белое. По груди у каждого шла пластина, а на пластине — цифра. У левого — шесть, у среднего — двадцать один, у правого — сорок. И каждый тихо, изнутри, тикал. Не вразнобой тикал, а все вместе, как одни часы, если часов много и они заодно.

Средний поднял руку. В руке у него была труба, короткая, толстая, с раструбом.

— Стоять, — сказал он голосом, в котором не было ни злобы, ни вопроса. — Назови номер.

— Какой номер?

— Номер. У тебя на груди нет номера. Назови номер или назови причину.

Хорт посмотрел на них. На свои сапоги. На серый песок.

— Я пришёл оттуда, — сказал он и мотнул головой назад. — Из-за края. Там моя земля.

Прорези у всех троих на мгновение стали ярче.

— Край закрыт, — сказал двадцать один. — Восемьдесят два года закрыт. Проход запрещён распоряжением обер-инженера. Ты повторяешь дважды: назови номер. Первое повторение.

— Номер мне не дали, — сказал Хорт. — У нас номеров нет. У нас есть имена.

— Второе повторение.

Труба в руке среднего пошла вверх.

Хорт не успел подумать — руки подумали раньше. Топор вышел из-за спины сам, привычно, как выходит из ножен дыхание, и Хорт шагнул вперёд, навстречу, потому что всю жизнь знал одно: если на тебя подняли трубу, отступать поздно, отступать — это когда ещё не подняли.

И в этот миг за спинами у железных что-то коротко, зло щёлкнуло — не выстрел, а как

...будто кто-то разом переломил сухую кость через колено. Хруст, короткий звон, и в плоской тишине серого берега этот звук прозвучал громче любой трубы.

Труба в руке среднего дёрнулась вверх — и не выстрелила. Что-то блестящее, длинное и злое вылетело из её жерла, закувыркалось и ткнулось в песок, как выбитый зуб. Сам средний стоял, странно вывернув кисть, и смотрел на неё так, словно впервые в жизни увидел собственную руку.

Хорт не опустил топор. Он просто замер, перенеся вес на переднюю ногу, и на всякий случай сместился боком — так, чтобы за спиной у него был не песок, а воздух.

На гребне дюны, за спинами у железных, стояла женщина.

Такая же серая куртка, такие же ремни, тот же жёсткий ворот. Но на груди у неё номера не было. На месте номера был ожог — тёмный, сморщенный, вдавленный в кожу так, будто цифры из неё вырвали вместе с мясом, а потом залили клеймом.

— Ты мне сломала прицел, — сказал средний, всё ещё разглядывая свою кисть. Голос у него был ровный, а в голосе под ровностью — ничего.

— Я тебе сломала прицел, — согласилась она. — Это дешевле, чем сломать тебя. Считай, что я тебя пожалела.

— У тебя погашен номер, — сказал двадцать один. Он не обернулся. Он вообще говорил в сторону Хорта, ровно, как читают вслух распоряжение. — Ты не можешь здесь стоять. Ты не можешь ничего отдавать. Ты — пустое место.

— Я и не отдаю приказы, — сказала женщина. — Я предупреждаю. Разница такая же, как между закрытым и запертым.

Прорези у двадцать первого сузились.

— Край закрыт, — повторил он. — Восемьдесят два года закрыт.

— Край не закрыт, — спокойно сказала она. — Край заперт. Закрывают, чтобы никто не вошёл. Запирают, чтобы никто не вышел. Ты восемьдесят два года сторожил не вход, стражник. Ты сторожил выход.

Хорт услышал, как у него в горле стало сухо. Топор в руке отяжелел, хотя он держал его легко, привычно, как держат продолжение собственного плеча.

— Тогда откройте, — сказал он. — У меня там мать. И дом. И зима, которой вы не видели.

— Ключ не у нас, — сказала женщина. И, не поворачивая головы, посмотрела на двадцать первого. — Ключ у него. И он идёт.

Двадцать один наконец обернулся.

Он оборачивался долго. Так оборачивается человек, который всю жизнь стоял лицом в одну сторону и уже забыл, что сзади у него тоже есть мир.

— Кто идёт? — спросил он.

— Обер-инженер, — сказала она. — Он сам. Пешком. По берегу. С той стороны, где песок чёрный.

Младшие из железных переглянулись.

— Девятый колокол, — сказал один из них. — Это не смена. Смену бьют четырежды.

— Это приглашение, — сказала женщина. — У вас всё — приглашение. Даже смерть вы себе представляете как приход в гости.

— Ты сказал, у вас есть имена, — вдруг произнёс двадцать один, и теперь он смотрел прямо на Хорта. — Тогда назови своё. Одно. Первое, которое тебе дали.

Хорт перехватил топор у самого обуха.

— Хорт, — сказал он.

— Хорт, — медленно, будто пробуя слово на вес, повторил двадцать один. — Хорт. Короткое. Старое. Такое дают либо при рождении, либо при первой крови. Какое твоё?

— Второе.

И тогда двадцать один сделал то, чего Хорт никак не ждал. Он положил кулак на грудь, поверх своего номера, и держал так, пока у него за спиной второй железный выбивал что-то короткое и резкое на своём запястье, будто отмечал.

— Имя принято, — сказал двадцать один. — Теперь ты в праве говорить. До прихода обер-инженера.

— Щедро, — сказала женщина. — Восемьдесят два года молчания, и вдруг — право. Хорт, не радуйся. Они делают так со всеми, кого потом не находят.

— А ты кто ему? — спросил Хорт. — Ты оттуда или отсюда?

Она сошла с дюны — легко, не поднимая песка, и остановилась в двух шагах. И только теперь он разглядел у неё под левым глазом тонкий шрам, давно заживший, аккуратный, как будто проведённый нарочно, по линейке.

— Я оттуда, — сказала она. — Восемьдесят два года назад я вышла первой. И меня должны были закрыть за мной. Но не закрыли. Кто-то наверху забыл потянуть за рычаг.

— А теперь?

— А теперь, — женщина посмотрела на предместья серого песка, откуда шёл колокол, — теперь тянут. Только уже с той стороны.

Хорт обернулся на край.

Край он чувствовал всю жизнь как холод между лопаток. Но сейчас он был не холодом. Сейчас там, за линией, где серый песок становился дымным, воздух стоял прямым и стеклянным, и по нему, снизу вверх, медленно шла одна тонкая трещина — как трещина по льду, как трещина по стеклу, которое ещё держится.

— Сколько нам? — тихо спросил он.

— Пока колокол не ударит во второй раз, — сказала женщина. — Потом он войдёт. И если он войдёт, пока ты стоишь здесь и держишь топор, — он войдёт в тебя, Хорт.

— Как это — в меня?

Она не ответила. Она смотрела на трещину.

— С той стороны всегда приходят парами, — сказал двадцать один глухо, и Хорт услышал, как в его ровном голосе впервые что-то дрогнуло. — Один — чтобы открыть. Второй — чтобы закрыть за собой. Ты пришёл первым. Значит, второй уже близко.

Песок у самой дымной линии шевельнулся. Не от ветра — там не было ветра. Он шевельнулся так, как шевелится вещь, которую сдвинули ногой.

Женщина побледнела. Это было видно даже сквозь ожог на груди.

— Хорт, — сказала она очень быстро, впервые назвав его по имени так, что оно прозвучало коротким приказом. — Беги. Сейчас. Вправо, вдоль воды, до третьей скалы, там чёрный ход в стене — я оставила щеколду поднятой.

— Я никуда не побегу, пока не узнаю кто он.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Только поздно. Здесь имя — это приглашение. Он назовёт твоё, и ты сам его впустишь.

Колокол ударил во второй раз.

Он пришёл с именем Хорта в руке — а Хорт ещё не знал, что это ровно одно и то же.