Глава 6. Дверь, за которой ничего

Третий выстрел прошёл над палубой так низко, что Даша почувствовала, как воздух содрогнулся у самого виска — и вместе с ним содрогнулась палуба. Кто-то заорал. Кто-то упал. Щётка, лежавшая у её ног, подпрыгнула, крутнулась и снова легла на доски, буквой «Ю» вверх, будто указывая: отсюда. Смотри отсюда.

— В трюм! — рявкнул Ренн, и это был уже не тот голос, что спрашивал её о Марии. Это был голос капитана, и он поднял всех, как ветер поднимает воду. — Все в трюм, живо!

— А письмо… — Даша нагнулась, но Ренн перехватил её за локоть и дёрнул так, что в глазах потемнело.

— Жить сначала. Бумага подождёт.

Они скатились вниз по трапу, в тёплую вонючую темноту, где пахло пенькой, солью и страхом. Серёжка задвинул люк, привалился к нему спиной и задышал часто-часто, как загнанный. Наверху грохнуло ещё раз — ближе, и с потолка посыпалась труха.

— Они не будут топить, — сказал Ренн. Он говорил тихо, но в трюме слышали все. — Если бы хотели — уже пробили бы. Они зовут.

— На «Сытой кошке» есть белый флаг? — спросил кто-то из команды. — Может…

— Нет, — отрезал Ренн. — Траур — это не про нас. Это про неё.

Он обернулся к Даше. В полутьме она видела только его глаза — серые, как грозовое небо, и в них стояло то самое, чего она ещё не умела назвать словом.

— Ты сказала, письмо выпало, — проговорил он. — Ты успела прочесть?

— Вторую страницу, — сказала Даша. — Только строчку. «Настоящая Мария утонула в ту ночь».

Тишина в трюме сделалась такой, что стало слышно, как за бортом шлёпает вода и как где-то на «Чёрной вдове» снова трубят — теперь коротко, три раза, будто торопят.

— Она утонула, — повторил Ренн. — А ты — нет.

— Я вообще тут ни при чём, — сказала Даша, и сама услышала, как жалко это прозвучало. — Я банк. Я претензии. Я… я просила вслух, один раз, по-дурацки. «Ну хоть бы разочек меня». Вот и всё.

— А кто тогда написал письмо? — спросил Серёжка. — Если она утонула?

Даша молчала. Ответ был, он лежал где-то на дне её горла, тяжёлый, как свинец, и она не хотела его вытаскивать.

— Тот, кто знал, что она утонет, — сказала она наконец. — Тот, кто знал заранее. Так пишут инструкции, Серёж. Не письма. Инструкции.

Ренн шагнул к ней, взял её руку — ту, в которой был ключ. Ключ был лёгкий, тёмный от времени, с бороздками, стёртыми чужими пальцами. Она вдруг поняла, что за шесть дней ни разу не спросила, от чего он.

— Мария носила его на шее, — сказал Ренн. — Я видел. Она говорила: это от сундука с приданым, семейная глупость.

— Это ложь, — сказала Даша.

— Почему ты так решила?

— Потому что так пишут в банке, когда не хотят объяснять, откуда деньги. «Семейное». «Приданое». «Так положено». — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — Я шесть лет это читала. Я знаю, как звучит ложь, у которой хорошие манеры.

Наверху грохнули в борт — не ядром, а чем-то тяжёлым, деревянным. Шлюпка. Вёсла ударили по воде, ещё раз, ещё.

— Идут, — сказал Серёжка. — Ренн, они идут.

Ренн не двинулся. Он смотрел на Дашу, и в этом взгляде было столько всего сразу, что она не успевала прочесть.

— Слушай меня, — сказал он. — Если они берут тебя — они берут не Дашу. Они берут то, что она оставила. А это — ключ. Понимаешь?

— Тогда забери его, — Даша разжала пальцы. — Забери, отдай им, и пусть они уплывут.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что он уже твой, — сказал Ренн. — Такие вещи не отдают. Их или носят, или теряют. Третьего не бывает.

Ключ лежал у неё на ладони и был тёплый — от её руки, не от чуда. Никакого чуда. Просто тёплый ключ и просто ладонь.

Люк дёрнули сверху. Один раз. Другой. Кто-то на палубе сказал по-чужому, спокойно, будто просил открыть дверь в комнату.

— Пошли, — сказала Даша, и сама удивилась, как ровно это вышло. — Если прятаться — они сожгут шхуну. А если выйду я — может, обойдётся.

— Обойдётся? — переспросил Ренн, и в голосе его впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на злость. — Ты вообще понимаешь, куда ты собралась?

— Понимаю, — сказала она. — Я в банке шесть лет объясняла людям, что их претензия необоснованна. А они плакали, кричали и обещали меня убить. Я жива. Пока.

Она подняла голову и посмотрела на люк, из щелей которого сочился серый свет.

— И потом, — добавила она тихо, — мне очень надо узнать, кто такая Мария. Даже если это уже никому, кроме меня, не интересно.

Ренн выдохнул — коротко, будто сдался. Потом снял с себя перевязь с ножом, зачем-то поправил её рубаху на плече — чужую рубаху, которую она носила шесть дней, — и сказал:

— Тогда слушай внимательно. Я открою люк. Ты выйдешь второй, за мной. Ни слова, пока я не скажу. И если я скажу бежать — бежишь не к нам, а к корме, где верёвка. Поняла?

— Поняла.

— И ещё, — он наклонился к самому её уху, так близко, что она почувствовала его дыхание на шее. — Если ты правда не Мария — ты мне это скажешь. Потом. Когда всё кончится.

— А если не кончится?

— Тогда и неважно, — сказал Ренн и толкнул люк.

Свет хлынул в трюм, белый, режущий, и вместе с ним — голоса, шаги и звук, от которого у Даши застыла кровь: спокойный, вежливый женский голос с палубы, по-русски, с лёгкой насмешкой:

— Капитан Ренн, будьте так добры. У меня к вашей пассажирке один короткий вопрос. От чего, по её мнению, этот ключ?

Даша замерла на последней ступеньке трапа. Она узнала этот голос.

Это был её собственный.