Глава 5. Дым над водой

Дерево под ладонями Даши вздрогнуло второй раз — сухо, с хрустом, будто корабль кашлянул переломанными рёбрами. Вода хлынула в трюм, и пол под ногами накренился, заставив её вцепиться в штурвал так, что побелели костяшки.

— Держи! — рявкнул Ренн, уже не глядя на неё. — Серёжка, к вёслам! Матвей, займись пробоиной, пока не легли на дно!

Даша вцепилась в деревянные спицы, и «Сытая кошка» под её руками стала тяжёлой, непослушной, как телега, увязшая в грязи. С каждой волной её тащило куда-то вбок, и она едва удерживала курс, чувствуя, как дрожит корпус.

— Левее два! — крикнул Серёжка откуда-то снизу, и голос его был сдавлен, не по-мальчишески.

Но она уже не слышала его слов. Она смотрела на ту самую рубаху — белую, на чужой мачте, — и слова Ренна бились в висках, как второе сердце.

Она твоя.

Шесть дней. Шесть дней она терла палубу этой проклятой щёткой с выжженной буквой «Ю», ловила насмешливые взгляды шестерых небритых мужчин, гадала, чьё это тело и что оно делало до неё. А тело, оказывается, было не просто чужим. Оно было — найденным. Выкупленным. Тем, ради которого Краб шёл через три моря.

— Вы знали, — прошептала она, не оборачиваясь. — Вы все знали, кто я. С первого дня.

Ренн не ответил. Он стоял у борта, вглядываясь в чужой корабль, и на лице его не было ни привычной усмешки, ни расчёта. Только сухая, обожжённая решимость человека, который уже всё решил и теперь просто ждал.

Третье ядро вспороло воду у самого носа, подняв столб брызг, окативший Дашу солёной злостью. Она зажмурилась на миг — и в темноте под веками вдруг вспыхнуло чужое видение: рея, высокая и скользкая, верёвка на запястьях, и чужие голоса внизу, и белая рубаха, натянутая на её груди так, что дышать невозможно.

Не её рубаха. Не её тело.

Но боль — боль была её.

— Я помню, — выдохнула она, и пальцы её соскользнули с руля, но она снова вцепилась в него, до хруста в суставах. — Я помню рею. Помню, как они смеялись. Помню, как Краб сказал: «Не тронь её, она дорогая». А потом…

Потом был огонь. И дым. И чьи-то руки, подхватившие её с палубы, когда палуба уже горела.

Даша открыла глаза и впервые за шесть дней посмотрела на Ренна не как на капитана, не как на мужчину с глазами цвета тёмной воды, а как на человека, который её вытащил.

— Зачем? — спросила она, и голос у неё звенел, как натянутая струна. — Ты купил меня у него. Ты рисковал кораблём, людьми, собой. Зачем тебе груз, который стреляют? Груз, который стоит дороже любого выкупа?

Ренн обернулся к ней медленно, и впервые за всё время в глазах его мелькнуло что-то, чего она не могла назвать. Не жалость. Не насмешку. Почти — тоску.

— А ты не поняла, девочка? — сказал он тихо. — Я не купил тебя. Я тебя украл.

И прежде чем она успела спросить, что это значит, над чужой мачтой взвился сигнальный флажок — жёлтый, с чёрной полосой, — и Серёжка, выскочивший на палубу с мокрыми по локоть руками, замер, глядя на него.

— Это не Краб, — сказал он, и голос его сорвался на шёпот. — Ренн, это не его позывной. Это… это королевский сигнал. Военный.

Тишина на палубе стала такой плотной, что Даша услышала собственное сердце.

— Чей? — спросила она, хотя уже знала ответ, уже чувствовала его где-то в глубине чужой памяти, под слоем дыма и солёной воды.

Ренн не ответил. Он смотрел на три корабля, идущие к ним строем, и на белой рубахе на чужой мачте уже можно было разглядеть вышитый герб — тот самый, что она видела во сне, который считала не своим.

Он шагнул к ней, и в руке у него блеснул сложенный вдвое лист — пожелтевший, с обгоревшим краем.

— Это письмо нашли в кармане твоей рубахи, когда я снимал тебя с реи. Я не читал его. Не смел. А сегодня прочитал.

Даша взяла лист, и буквы на нём поплыли перед глазами, потому что почерк был — её. Её привычный, аккуратный, банковский, каким она заполняла претензии шесть лет подряд.

«Если вы читаете это — значит, я уже не вернусь. Я, Мария Сергеевна Вельяминова, принцесса Марианская, добровольно покидаю двор, потому что не хочу быть заложницей чужой войны. Пусть тот, кто найдёт меня, знает: за мою голову назначено вознаграждение. Но если меня найдёт тот, кто носит белую рубаху с гербом — отдайте меня ему без боя. Потому что он единственный, кому я доверяю».

Даша подняла глаза на Ренна. Потом перевела взгляд на белую рубаху на чужой мачте — и увидела, что на ней, на груди, вышит тот же герб, что и в письме.

— Ты думал, что украл меня у Краба, — сказала она медленно. — А на самом деле ты украл меня у них.

С «Чёрной вдовы» донёсся четвёртый выстрел. И на этот раз Ренн не стал смотреть, куда летит ядро.

— Даша, — сказал он, и впервые назвал её по имени, тем самым именем, которое она носила в другом мире, — ты не груз. Ты — ключ. И они пришли не за выкупом.

Он перевёл взгляд на чужой корабль, на белую рубаху, на герб, и лицо его стало серым, как вода за бортом.

— Они пришли за тобой, чтобы ты открыла то, что закрыто. А закрыто за тобой — всё королевство.

Даша смотрела на него, и письмо дрожало в её руке, и где-то в глубине чужой, но уже почти родной памяти вспыхивало: башня, дверь с тремя замками, и ключ на шёлковом шнурке, который она — нет, не она, Мария, — спрятала в подоле платья.

— Я ничего не помню, — прошептала она. — Я не знаю, где ключ. Я не знаю, что за дверью.

Ренн шагнул к ней вплотную, и на миг ей показалось, что он сейчас возьмёт её лицо в ладони. Но вместо этого он протянул руку и снял с её шеи тонкий кожаный шнурок, который она носила, не задумываясь, все шесть дней, считая его какой-то косынкой.

На конце шнурка, спрятанный под рубахой, висел медный ключ — тёплый, тяжёлый, с выгравированной розой.

— А вот и нет, — сказал Ренн, и в голосе его впервые за всё время прорезалась та самая усмешка. — Ты его носишь. Ты носила его всегда. Даже когда забыла, кто ты.

Даша смотрела на ключ, и мир вокруг неё становился всё тише и тише, пока не осталось ни кораблей, ни выстрелов, ни Ренна. Только башня, дверь с тремя замками и её собственный голос, шепчущий из глубины памяти:

«Я, Мария Сергеевна Вельяминова, принцесса Марианская, клянусь, что открою эту дверь только тому, кто снимет меня с реи. Потому что только он узнает меня под чужим лицом».

— Ренн, — выдохнула Даша, поднимая на него глаза, полные чужих, но таких настоящих слёз. — Она любила тебя. Мария любила тебя. Поэтому и написала так.

Ренн смотрел на неё долго-долго, и в глазах его что-то наконец-то треснуло, как тонкий лёд.

— А ты? — спросил он тихо. — Ты — она? Или ты — та, другая, которая проснулась на моей палубе шесть дней назад и ни разу не назвала себя её именем?

Даша открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

С «Чёрной вдовы» донёсся не выстрел — длинный, протяжный гудок, какой дают, когда хотят, чтобы тебя услышали на другом конце моря. И над белой рубахой с гербом взвился чёрный флаг — не пиратский, а траурный.

Серёжка, всё ещё стоявший у борта с мокрыми руками, обернулся к ним, и лицо у него было белым, как та самая рубаха.

— Ренн, — сказал он, и голос его дрогнул, как в тот первый день, когда она уронила щётку. — Они вывесили траур. По кому-то, кто умер.

Ренн перевёл взгляд на Дашу — на ключ в её руке, на письмо, на её лицо, — и впервые за всё время она увидела в его глазах не расчёт, не тоску, а самый настоящий, человеческий страх.

— Даша, — сказал он, и голос его сел. — А ты уверена, что Мария — та, кто написала это письмо? Или та, кого они уже похоронили?

Ядро ударило в борт, и письмо выпало из её рук, и в падении своём оно раскрылось, обнажив вторую страницу, которую она не успела прочитать. И на ней, выведенное той же аккуратной, банковской рукой, стояло:

«P.S. Если ты читаешь это — значит, она уже здесь. Но помни: настоящая Мария утонула в ту ночь. Та, что проснётся на твоей палубе, — не она. И ключ, что она носит, откроет дверь, за которой нет ничего, кроме того, что я спрятала от всех».

Даша подняла глаза на Ренна, и между ними повисло то, что нельзя было спросить вслух.

— Тогда кто я? — прошептала она.

Но ответа не было. Был только третий выстрел, летящий к ним по воде, и белая рубаха с гербом, и чёрный траурный флаг, и щётка с выжженной буквой «Ю», всё ещё валявшаяся у её ног — единственное, что не врало ей все эти шесть дней.