Глава 2. Пятый пункт

Спать юнге полагалось в трюме, в гамаке, который висел между двумя балками на высоте примерно Дашиного носа.

Забраться в гамак оказалось отдельной наукой. Даша потратила на нее двадцать минут и три падения, причем на третьем снизу раздались аплодисменты, потому что Юська, оказывается, все это время сидел в темноте на бочке и ждал.

— Ты давно тут? — спросила Даша с пола.

— С самого начала.

— И не помог.

— Так интересно же.

Она все-таки залезла. Гамак качнулся, обнял ее со всех сторон, как мешок, и неожиданно оказался удобным. Где-то над головой скрипело дерево. Корабль дышал: доски постанывали, вода за бортом шелестела, и в этом было что-то до странного успокаивающее.

— Юська.

— Чего?

— А предыдущая юнга правда замуж вышла?

Молчание длилось секунды на две дольше, чем нужно.

— Гром сказал замуж, значит замуж, — ответил Юська и ушел.

Даша уставилась в темноту.

Ночью ей приснился зачет по латыни. Она стояла перед преподавателем, а вместо спряжений отвечала правила счастья юнги, и преподаватель ставил галочки. На четвертом пункте он поднял голову и спросил: а вы уверены, что выжить это самое простое? Даша хотела ответить, но тут ей на грудь села крыса.

Она проснулась. Крыса действительно сидела. Не на груди, на краю гамака, и смотрела на нее с тем же вежливым равнодушием.

— Знаешь, — сказала Даша шепотом, — у меня для тебя плохая новость. Я тут временно.

Крыса подумала и не ушла.

Утро началось с того, что кто-то саданул по балке чем-то тяжелым.

— Юнга! Подъем!

Даша попыталась встать и выяснила, что за ночь ее тело перестало быть ее телом. Спина не разгибалась. Ладони с двумя пузырями превратились в две ладони с двумя лопнувшими пузырями. Колени сообщили, что вчерашние два часа на четвереньках они не забудут никогда.

— Я не могу, — честно сказала она в потолок.

— Можешь, — сказал потолок голосом Грома. — Все могут. Первое утро у всех такое.

— А второе?

— Второе хуже.

Он не соврал, но это выяснилось только назавтра.

На палубе было холодно и очень светло. Море вокруг оказалось не серым, как вчера, а зеленовато-синим, живым, в мелких белых барашках до самого края, и Даша на секунду забыла про спину.

Красиво было так, что становилось обидно.

— Насмотрелась? — спросил Гром. — Держи.

Он вручил ей ведро. Не вчерашнее. Другое, побольше.

— Что на этот раз?

— Картошка.

— В смысле?

— В смысле чистить. Кривой один не успевает, а команда с утра голодная. Голодная команда, юнга, это хуже шторма.

Чистить картошку Даша умела. Это оказалось первым за двое суток, что она умела, и от этого стало почти хорошо.

Она села на бочку рядом с Кривым, взяла нож и работала молча минут десять. Кривой поглядывал на нее одним прищуренным глазом и тоже молчал. Потом сказал:

— Ровно снимаешь. Тонко.

— У меня бабушка ругалась, если толсто.

— Правильная бабушка. — Кривой кинул очищенную картофелину в котел. — Значит, дома готовила?

— Дома. И на работе иногда. Я в банке работала.

— Это где деньги?

— Это где на деньги жалуются.

Кривой подумал.

— Тяжелая работа, — заключил он с уважением.

За два часа над ведром Даша узнала больше, чем за весь предыдущий день.

Что корабль называется «Синяя мурена», хотя раньше назывался иначе, и старое название на корме закрашено, и спрашивать про это не стоит.

Что боцман Гром на самом деле не Гром, а Григорий, но третий год отзывается только на Грома и, кажется, сам уже привык.

Что Юське семнадцать, что он третий сын рыбака с северного берега и что дураком его называют исключительно для порядка, потому что он единственный на корабле умеет читать карту.

И что капитана зовут Ренн.

— Просто Ренн?

— Просто Ренн, — сказал Кривой. — Фамилию не спрашивай.

— А почему?

— Потому что не спрашивай.

Даша срезала очередную кожуру.

— Кривой, а что с предыдущей юнгой?

Нож у Кривого не дрогнул. Он аккуратно доскоблил картофелину, бросил в котел и только потом ответил.

— Слушай, — сказал он. — Ты хорошая девка, я вижу. Поэтому скажу один раз. Тут, на воде, есть вещи, которые не рассказывают не потому, что тайна. А потому что от рассказа никому не легчает. Понимаешь?

— Не очень.

— И хорошо, что не очень.

Он встал, поднял котел и понес его на камбуз, а Даша осталась сидеть с ножом в руке и понимать, что понимает как раз слишком хорошо.

К обеду выяснилось, что на корабле у нее есть должность, и должность эта ниже крысы.

Крысу звали Адмирал. Адмирал жил на «Синей мурене» дольше половины команды, съедал в день положенную ему горсть сухарей и по неписаному закону не подлежал никаким работам.

— То есть он ничего не делает, — уточнила Даша.

— Он тут дольше, — объяснил Юська так, будто это все объясняло.

— Я тоже когда-нибудь буду тут дольше.

— Тогда и будешь ничего не делать, — согласился Юська. — Лет через восемь.

Восемь лет. Даша посмотрела на горизонт, где ничего не было, и мысленно поставила себе первую засечку: шесть дней. Уже пять с половиной.

После обеда Гром отправил ее наверх.

Не на самый верх, а на нижнюю площадку у мачты, куда вела веревочная лестница, и с площадки надо было передать наверх свернутый парус. Ничего сложного. Лестница качалась, площадка качалась, море внизу качалось, и все это качалось не в такт.

Даша поднялась на четыре ступени и остановилась.

— Не могу, — сказала она вниз.

— Можешь, — сказал Гром.

— Я боюсь высоты.

— Правильно боишься. Кто не боится, тот падает.

— Это не помогает!

— А я не помогаю, — согласился Гром. — Я объясняю.

Она поднялась. Не потому что перестала бояться, а потому что снизу смотрели восемь человек, и ей до отвращения не хотелось быть той, которая не смогла. Ступень, вторая, третья. Руки держались за веревку так, что лопнувшие пузыри взвыли и заткнулись. На площадке она встала на колени и вцепилась в мачту обеими руками.

— Парус, юнга! — крикнули сверху.

Даша отцепила одну руку. Потом вторую. Подняла тяжелый жесткий сверток, передала вверх, и кто-то в вышине сказал спасибо, и это было первое спасибо за двое суток.

А потом она посмотрела вокруг.

Море отсюда было совсем другое. Оно было не плоское. Оно шло длинными пологими валами до самого края мира, и по этим валам двигалась тень от облака, и Даша вдруг поняла, что стоит на высоте четырехэтажного дома над водой, где нет ни дна, ни берега, ни одной знакомой вещи, и почему-то не плачет.

Она спустилась. На последней ступени ноги сложились, и ее поймал Гром.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты юнга.

— А до этого кто была?

— До этого ты была недоразумение с щеткой.

Вечером она нашла табличку.

Стемнело рано, палуба опустела, из камбуза тянуло дымом и вареной картошкой. Даша достала нож, который Кривой так и не забрал, и присела у мачты.

Табличка была старая. Буквы выжжены глубоко, галочки нацарапаны поверх, разной рукой и разной глубины. Даша провела пальцем по четвертому пункту.

Выжить.

Она подумала, что напишет пятым пунктом «не привыкать», как и собиралась. Подняла нож.

И не написала.

Потому что вместо этого рука сама пошла к первому пункту, и Даша, сама не понимая зачем, аккуратно поставила рядом с ним свою галочку. Не высовывалась она сегодня ровно ноль раз, но галочка почему-то показалась честной.

— Это считается за признание, — сказал голос сзади.

Даша дернулась и уронила нож.

У кормовой надстройки стоял капитан. Молодой, темный, без бороды, и вид у него был такой, будто он стоит тут уже давно и не собирался обнаруживать себя, но передумал.

— Я не признавалась, — сказала Даша, поднимая нож. — Я просто...

— Вы поставили галочку в чужом списке.

— Он общий.

— Он не общий. — Ренн подошел ближе и посмотрел на табличку. — Он передается.

— Как щетка?

Что-то в его лице сдвинулось. Не улыбка, но соседняя область.

— Как щетка, — согласился он. — Вы заметили букву?

— На щетке? Заметила. Ю.

— Юнга. Это не имя. Это должность. — Он повернулся к ней. — Гром сказал, вы просились на берег.

— Через шесть дней. Гнилая Коса. — Даша сглотнула. — Уже через пять.

— Через пять, — подтвердил капитан. — Я помню.

Он помолчал.

— Я вам одну вещь скажу, и вы не поверите, но потом вспомните. За три года у меня было четыре юнги. Все четверо в первый день просились на берег. Все четверо доходили до Гнилой Косы.

— И?

— И трое остались.

Даша посмотрела на него снизу вверх.

— А четвертая?

Капитан Ренн отвел взгляд на море, где ничего не было видно, кроме темноты и белых полос на воде.

— А четвертая сошла, — сказал он. — И это была единственная, за кого я не переживал.

Он ушел. Дверь закрылась.

Даша осталась сидеть у мачты с ножом в руке, и очень медленно, где-то на уровне желудка, до нее доходило, что вопрос про предыдущую юнгу она задавала не тем людям и не так.

Наверху, на ванте, кто-то завозился.

— Юська? — позвала она. — Ты опять там сидишь?

— С самого начала, — отозвалась темнота.

— И слышал.

— Ага.

— И не помог.

— Так интересно же, — сказал Юська, но голос у него был совсем не веселый.

А утром на горизонте появился парус.