Глава 4. Цвет рубахи

Ветер ударил в лицо злым, солёным кулаком, и Даша поняла, что стоит на месте, а корабль вокруг неё уже живёт. «Сытая кошка» вздрогнула, скрипнула всем деревом разом, будто просыпающийся зверь, и под ногами заходила палуба — та самая, которую она шесть дней драила до белизны.

— Чего встала, как соль в мешке?! — заорал боцман, и чья-то ладонь врезала ей по спине, выталкивая из оцепенения. — На фал! Живо, Юська, за тобой некому больше!

Юська дёрнулась, а Даша всё смотрела на ту белую тряпку на чужой мачте. Рубаха. Длинная. Женская. На ветру она раздувалась пузырём, и казалось — там, вдалеке, стоит распятый человек в одном белье, и руки у него раскинуты.

— Это не про меня, — сказала она себе под нос, и собственный голос показался чужим. — Не про меня. Я ни от кого не уходила.

Но холод не уходил, и рубаха на ней — чужая, драная, с чужого плеча — вдруг стала тесной, как чужая кожа.

— Даша! — Ренн обернулся с полуюта, и в его голосе уже не было ни вопроса, ни выбора. — Ты держишь штурвал. Слышишь меня? Держишь курс на норд-ост, пока я не скажу. Не спускай глаз с компаса.

— Я не умею! — крикнула она. — Я в жизни не стояла за рулём, а тут...

— Компас — это не руль, — перебил он, и на мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Держишь корпус так, чтобы стрелка смотрела на «север», и не даёшь ему уйти в сторону больше чем на два пальца. Всё. Остальное я сделаю сам.

Она подскочила к румпелю, вцепилась в дерево мёртвой хваткой — и вдруг почувствовала под ладонями дрожь, как от живого сердца. «Сытая кошка» неслась вперёд, рассекая волну, и ветер пел в снастях тонко, по-бабьи, на одной ноте.

— Серёжка! — крикнул Ренн. — Сколько до них?

Серёжка стоял на рее, вцепившись в ванты, и смотрел назад. Молча смотрел. Потом спрыгнул на палубу с нечеловеческой лёгкостью, как кошка, и подошёл к Ренну.

— Полтора часа, — сказал он. — Если ветер держится — полтора. Если встанет — меньше. А они вон как идут, паруса по ветру, строй как по струнке.

— Кто они, Серёжка? — Даша не узнала собственный голос — в нём звучала та же сталь, что у Ренна. — Ты их знаешь. Я вижу, что знаешь.

Серёжка посмотрел на неё — долго, как тогда, когда приносил ей хлеб и молча клал на бочку. И наконец сказал:

— Знаю. Средний, с рубахой на рее — это «Чёрная вдова». Хозяин его — человек, которого зовут Аристарх Краб. Был когда-то адмиралом, пока не сняли с него погоны за то, что он вёл свои корабли не туда, куда велели, а туда, где золото. Потом он перестал быть адмиралом, но привычка ходить строем осталась. И ещё у него привычка — не оставлять свидетелей.

— А рубаха? — спросила Даша, и голос у неё сел. — Рубаха на мачте — это же не про меня. Это про кого?

Серёжка открыл рот, но Ренн перебил его, и в голосе капитана послышалось что-то странное — почти жалость.

— Хватит. Она не готова.

— Я не готова?! — Даша отпустила румпель на секунду, и шхуну сразу повело. — Я уже шесть дней на этом корабле, я драю палубу, я ем солёное сало, я сплю в трюме на мешках! Чего ещё я должна быть готова?!

Ренн молчал. И в этом молчании было хуже, чем в любом ответе.

— Рубаху вешают, — сказала Юська вдруг, и все обернулись на её тихий голос, — когда ищут беглянку. Женщину, которая ушла от него. От Краба. Ушла, забрала что-то его — и сбежала. Он вешает её рубаху на рею и идёт следом. И не сворачивает, пока не найдёт. Говорят, он искал одну такую два года. Через три моря. Нашёл — и привёз обратно.

Даша почувствовала, как по ногам, по спине, по самому сердцу разливается ледяная вода. Потому что на ней была чужая рубаха. Потому что рубаха эта была белая. Потому что она сама шесть дней назад проснулась на этой шхуне без памяти о том, как сюда попала, — и до сих пор никто не сказал ей, чьё это тело и что оно делало до неё.

— Ренн, — сказала она, и голос у неё больше не дрожал. — Скажи мне правду. Кто я для них?

Капитан смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на горизонт, где три точки уже превратились в три корабля, и белая рубаха на средней мачте была теперь видна отчётливо, до последней нитки.

— Ты, — сказал он медленно, — не моя проблема. Ты была проблемой Краба. До тех пор, пока не решил, что я — лучший способ вернуть её обратно.

И Даша поняла, что всё это время — все шесть дней, от первой лужи до этой минуты, — она была не случайной пассажиркой. Она была грузом. Ценным грузом. Тем, ради которого один опасный человек шёл через три моря, чтобы забрать её назад.

Она открыла рот, чтобы спросить: «Значит, я — та самая беглянка?» — но не успела.

С «Чёрной вдовы» донёсся одиночный выстрел. Потом второй. Третий.

И Даша увидела, как Ренн вскинул голову и побелел, потому что это были не предупреждения.

Это был ответ.

— Они не собираются догонять, — прошептал Серёжка, глядя, как над чужим кораблём поднимается дымок, а по воде к ним, оставляя пенный след, летит что-то чёрное и низкое. — Они уже пришли. И они стреляют по нам, не целясь.

Ренн перевёл взгляд на Дашу, и в глазах его впервые за всё время не было ни расчёта, ни взвешивания. Только одно:

— Держи штурвал, — сказал он. — Что бы ты ни увидела — держи. И не смотри на их рубаху.

— Почему? — выдохнула она.

— Потому что, — сказал Ренн, и голос его сорвался на том же надрыве, что и у неё, — она твоя. Я купил её у него за шесть лет назад, когда он вёз её на рее, как вымпел. А ты, девочка, оказалась под ней.

Ядро ударило в борт у самой ватерлинии, и «Сытая кошка» вздрогнула, как раненый зверь.