Глава 5

— Ты смешной, — сказала она, и её голос дрогнул.

— Я не смешной, — сказал он, делая ещё шаг. Теперь их разделял только Семён, который спал на её руках, пахнущий селёдкой и своим кошачьим счастьем. — Я страшный. Я мачо. Я…

— Ты плакал из-за лука, — напомнила она.

— Из-за военной тайны, — поправил он, и его губы изогнулись в той самой улыбке, которой не было десять лет.

Она улыбнулась в ответ. Слабо. Робко. Но улыбнулась. И этого было достаточно, чтобы его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, забилось чаще.

— Семён воняет, — сказал он.

— Знаю.

— Он воняет селёдкой. Тухлой.

— Тах пахнет счастье.

— Может, положить его в кресло?

— Он спит, — сказала она, и в её голосе появились знакомые нотки, от которых у него подкашивались колени. — Нельзя будить кота. Это закон.

— Чей закон? — Кошачий, — сказала она. — Ты же владелец холдинга. Ты должен знать законы.

— Я знаю только свои законы, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым, будто он только что прочитал вслух квартальный отчёт и обнаружил падение прибыли. — А в моих законах написано: если девушка с глазами цвета «полярная ночь, в которую кто-то забыл выключить звезду» держит на руках вонючего кота, я имею право…

— Что? — выдохнула она.

— Забрать кота, — сказал он и, не дожидаясь ответа, выхватил Семёна из её рук.

Кот проснулся, открыл один глаз, посмотрел на Александра, на Мариэллу, снова на Александра и издал короткое «мрр», что на кошачьем языке означало: «Ну наконец-то. Я уже думал, вы никогда не… Ладно, я посплю в кресле. Только не будите. И селёдку купите».

Александр аккуратно, с такой осторожностью, с какой он обычно обращался с контрактами на миллиарды, переложил кота в кресло у окна. Семён немедленно свернулся калачиком, заурчал и снова уснул.

— Ты умеешь обращаться с котами, — удивилась Мариэлла.

— Я умею обращаться со всем, что принадлежит мне, — сказал Александр, возвращаясь к ней. — А этот кот — мой. Наш. Хотя и воняет.

Она хотела что-то сказать, но он не дал.

Он сделал то, что должен был сделать ещё в первой главе. Мариэлла, восемь букв, три слога, одно сердце.

Он поцеловал её.

И это был не поцелуй мачо. Не тот грубый, жёсткий поцелуй, который описывают в любовных романах, когда герой «властно сминает губы героини» или «жадно впивается в её рот».

Это был поцелуй Александра Ветрова, который десять лет считал, что его сердце — это кусок льда. Это был поцелуй мужчины, который плакал из-за лука. Это был поцелуй мужчины, который купил бы все леса, чтобы она улыбнулась. Это был поцелуй мужчины, который наконец-то понял, что лёд — это просто страх. Страх быть нежным. Страх быть настоящим. Страх быть с ней.

Её губы были мягкими. Мягче, чем он думал. Мягче, чем её фиалки. И они пахли ванилью, луком и чем-то ещё, что он не мог определить, но точно знал, что это — её. Только её.

— Саша, — прошептала она в его губы, и её голос был таким, что его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, пропустило удар.

— Я здесь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, будто он только что сожрал ящик мороженого. — Я никуда не уйду.

Она обхватила его лицо своими тонкими пальцами, способными нежно поливать фиалки, и притянула к себе. Теперь их губы были вместе, и это было больше, чем поцелуй. Это было обещание. Это был контракт. Это была сделка, которую он не собирался разрывать никогда.

Её руки скользнули по его плечам, по его груди, где под белой рубашкой билось его сердце — громко, сильно, не-ледяно. Она расстегнула пуговицу. Потом ещё одну. Потом ещё.

— Ты… — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Я хочу посмотреть, — сказала она, и её голос был тихим. Тихим, как он никогда не слышал. — На твоё сердце. Настоящее.

— Оно не настоящее, — сказал он, и его голос дрогнул. — Оно… ледяное.

— Врёшь, — сказала она, расстёгивая последнюю пуговицу. — Я видела, как оно тает.

Она провела рукой по его груди. По мышцам, которые были твёрдыми, как сталь. По шрамам, которые остались от подпольных боёв. По тому месту, где билось его сердце — громко, сильно, жарко.

— Ты боишься, — сказала она.

— Я не боюсь, — сказал он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что в клинике на соседней улице стоматолог упал в обморок. — Я… я просто…

— Что?

— Я не знаю, как это делается, — сказал он, и в его голосе была только правда. Та самая правда, которую он прятал за стальными глазами, квадратной челюстью и ледяным сердцем. — Я не умею… быть нежным. Я только в подпольных боях. Я только…

— Научу, — сказала она, и её губы изогнулись в той самой улыбке, ради которой он уничтожил все газеты и съел бы все холодные стейки в мире.