Глава 2

Кухня в пентхаусе Александра Ветрова была создана для того, чтобы здесь готовили профессиональные шеф-повара из Мишлена, и совершенно не подходила, чтобы здесь готовила хрупкая девушка в белом платье, которая пахла ванилью и фиалками.

Она двигалась между модульными столешницами из чёрного мрамора, как балерина между декорациями Большого театра. Кастрюли из нержавейки стоили больше, чем её цветочный магазин.

Александр сидел за столом. Огромным столом из цельного куска дерева, который он привёз из Бразилии на частном самолёте, потому что обычные столы не выдерживали веса его локтей, когда он клал на них руки, обдумывая очередную сделку на миллиард.

Сейчас его локти лежали на столе, но он не думал о сделках. Он думал о том, как она режет лук. Она резала лук неправильно. Не по-французски, не по-японски, а просто как умела. И от этого почему-то его кусок льда в груди дал трещину, которая начинала напоминать разлом Сан-Андреас.

— Ты умеешь готовить? — спросил он грубо, чтобы скрыть, что уже три минуты не отрывает от неё взгляда.

— Нет, — честно ответила она не оборачиваясь. — Но я умею любить, а когда любишь, всё получается.

— Глупости, — буркнул он. — Любовь не влияет на степень прожарки.

Она обернулась и посмотрела на него с такой нежностью, что его кубики пресса непроизвольно сократились.

— Откуда тебе знать? Ты же не пробовал.

Он хотел сказать что-то колкое, но в этот момент глаза наполнились слезами от едкого лукового аромата.

— Ты плачешь? — умильно сложила ручки на груди она. — Это так мило.

— Я не плачу, — рявкнул Александр, и его голос прозвучал настолько резко, что с полки над раковиной упала кастрюля и с грохотом приземлилась на мраморный пол. — Это… это…

Он явно не находил оправдания.

Её смех — звонкий, чистый, похожий на перезвон колокольчиков на двери её цветочного магазина — разлетелся по кухне, отразился от кастрюль из нержавейки, запрыгал по бразильскому столу и врезался прямо в его ледяное сердце, трещина в котором опять увеличилась в размерах.

— Ты смеёшься, — констатировал он тоном, который должен был звучать угрожающе, но из-за мокрых щёк, красного носа и слезинки, застрявшей в уголке его стального глаза, звучал скорее как обида ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.

— Нет, — она замахала руками, но плечи всё равно тряслись, а из глаз текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. — Я просто… просто представила, как завтра в газетах выйдет статья: «Владелец холдинга Стальной Орёл повержен луком. Подробности — на первой странице».

— В газетах не будет никаких статей, — прорычал он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что послышался скрип зубной эмали. — Я куплю все газеты. И типографии. И леса, из которых делают бумагу. Не будет никакой бумаги в этом городе. Вообще.

— Ты купишь все леса? Из-за лука?

— Из-за военной тайны, — поправил он, и в этот момент его глаз снова защипало, потому что она, зараза такая, нарезала ещё одну луковицу, даже не спросив его разрешения.

Она не выдержала, подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах её волос — ваниль и фиалки, смешанные с луком, и этот запах сейчас казался ему самым прекрасным на свете, хотя ещё неделю назад он выгнал бы любого, кто посмел резать лук в его пентхаусе.

Её тонкие пальцы поднялись к его лицу. Он не отстранился. Александр Ветров не позволял такого никому. Но сейчас он просто не мог отстранится, потому что его ноги, которые выдерживали удары ногами в подпольных боях, вдруг стали ватными.

Она провела пальцем по его щеке, собирая непрошеную слезу.

— Это, — сказала она тихо, — слеза самого сурового мачо в этом городе. Я сохраню её в своей коллекции.

— У тебя есть коллекция? — спросил он хрипло, и в его голосе не осталось ничего от владельца холдинга. Только то, что он прятал за стальными глазами, квадратной челюстью и ледяным сердцем.

— Пока только с одним экспонатом, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что его лёд начал трещать быстрее, чем лёд на Северном полюсе в июле. — Но я надеюсь пополнить. — Не дождёшься, — буркнул он и утер слезу от самого коварного лука в его жизни. Она рассмеялась, теперь тихо. Не над ним. Рядом с ним.

Александр смотрел на неё и чувствовал, как его ледяное сердце, которое ещё утром было куском вечной мерзлоты, сейчас напоминало лужу, в которой плавали осколки его гордости, остатки достоинства и одна хрупкая девушка с мерзкой луковицей в руках.

— Слушай, — сказал он вдруг, и его голос стал непривычно тихим, почти неуверенным. — Я… мы… мы уже две главы общаемся, я почти спас твоего кота, ты готовишь мне стейк, я… — он запнулся, потому что следующая фраза давалась ему тяжелее, чем любой подпольный бой против двухметрового бойца по кличке Карабас. — А я даже не знаю, как тебя зовут.

Она замерла.

Луковица выпала из её рук и покатилась по мраморному полу, описав идеальный круг.

— О боже, — воскликнула она, и её глаза цвета мокрый асфальт расширились. — Ты хочешь знать моё имя! Значит, это значит, что мы становимся ближе. Меня зовут Мариэлла.

— Мариэлла, — повторил он, пробуя имя на вкус. Оно было длинным. Очень длинным. Слишком длинным для человека, который привык, что всё в его жизни называется коротко и ёмко: сделка, бой, виски, кот. — Я могу не запомнить.

— Что?! — Её глаза расширились до размера двух блюдец, которые она использовала для своих фиалок. — Ты только что сказал, что хочешь узнать моё имя! Я его сказала! А ты говоришь, что не запомнишь?!

— Я не сказал, что не запомню, — поправил он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что на ней проступили желваки размером с грецкие орехи. — Я сказал, что могу не запомнить. Это разные вещи.

— Это одни и те же вещи!

— Для владельца холдинга это разные вещи, — он поднял указательный палец, которым обычно ковырял в носу, если не подписывал контракты на миллиарды, и придал своему лицу выражение глубокой мысли. — «Могу не запомнить» означает, что я не гарантирую. А «не запомню» означает, что я гарантирую, что не запомню. Во втором случае я бы сказал: «Я не запомню». А я сказал: «Я могу не запомнить». Это называется юридическая точность.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я всегда серьёзен, — сказал он, и в этот момент его глаз снова защипало от лука, который она не просто держала в руке, а размахивала перед его носом, и из уголка стального глаза выкатилась ещё одна предательская слеза.

В этот момент дверь на кухню открылась, и, не постучав, не спросив разрешения, ввалился Шрам.

Шрам не умел пользоваться дверными ручками в принципе, двери он просто выбивал, выламывал или, в крайнем случае, открывал ногой, если был в хорошем настроении. А уж о дверных звонках и вовсе не подозревал.

— Босс! — Шрам стоял на пороге, красный, потный, его шрам ото лба до колена левой ноги пульсировал багровым цветом, а в руках он держал…

— Семён! — закричала Мариэлла, бросая лук на стол и кидаясь вперёд.

Это действительно был Семён.