Глава 4

— Я… это… — Владик заикался, и его лицо, и так украшенное свежим синяком, начало приобретать цвет перезрелого баклажана. — Это было давно! Это было до тюрьмы!

— До тюрьмы? — переспросила Мариэлла, и её голос сорвался на фальцет. — До тюрьмы, значит? То есть ты мне изменял с моей сестрой, потом сел в тюрьму, вышел, и вместо того, чтобы извиниться, ты похитил моего кота, угрожал сжечь мой магазин и держал котов моей сестры в своём гараже?!

— У меня был план! Я хотел… я хотел вернуть Мариэллу! — заорал Владик, и его лицо из баклажанового стало свекольным.

Такая тишина, что было слышно, как на плите догорает забытый стейк. Такая тишина, что было слышно, как Семён переворачивается во сне и вздыхает. Такая тишина, что было слышно, как ледяное сердце Александра, которое уже давно не было ледяным, бьётся где-то в горле, мешая дышать.

— Шрам, — сказал Александр.

— Да, босс?

— Убери это, — Александр кивнул на Владика, и в его голосе было столько стали, что Шрам инстинктивно выпрямился. — Убери это из моего пентхауса. Убери это из моего города. Убери это из моей страны. Убери это…

— Из планеты? — осторожно спросил Шрам, прикидывая, как раздобыть космический корабль.

— Из вселенной, — сказал Александр, и его голос был тихим. Тихим, как выстрел из пистолета с глушителем. Тихим, как снег, который падает на его ледяное сердце. — Чтобы я его не видел. Не слышал. Не знал, что он существует. Вообще. Никогда. Ни в этой жизни. Ни в следующей.

— Понял, босс! — Шрам перехватил Владика поудобнее, и бывший повис в его руке, как мешок с картошкой, который забыли на складе.

— Норильск! — закричал Владик, дрыгая ногами. — Я согласен на Норильск! Я согласен на оленей! Я согласен на всё! Только не…

— Не что? — спросил Шрам, вынося его за дверь.

— Не из вселенной! — заорал Владик, и его голос затих в коридоре, потому что Шрам наконец-то закрыл дверь. Закрыл ногой, потому что руки были заняты.

На кухне снова стало тихо.

Семён спал на руках у Мариэллы, и его рыжий бок мерно вздымался. Стейк на плите догорел и теперь тихонько чадил, наполняя кухню запахом горелого мяса. А Мариэлла стояла у бразильского стола и смотрела в одну точку.

— Мариэлла, — сказал Александр, подходя к ней.

Она прижимала к груди вонючего кота и смотрела в одну точку. Смотрела так, будто там, в этой точке, был ответ на вопрос, который она боялась задать: красивее ли её сестра, умеет ли она готовить борщ, и почему все мужчины в её жизни в итоге выбирали не её.

— Мариэлла, — повторил он, и его голос стал мягче. Мягче, чем когда он подписывал контракты на миллиарды. Мягче, чем когда он просил Шрама не выбивать дверь, а просто постучать. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них не было урагана. Не было торнадо. Не было цунами. В них была пустота, которая страшила его больше, чем любой конкурент, любая налоговая, любой подпольный бой.

— Моя сестра красивее, — сказала Мариэлла, и её голос был пустым. Пустым, как пентхаус без неё. Пустым, как его жизнь до того, как она ворвалась в неё с луком и котом. — Она умеет готовить борщ. А я не умею.

— Я ненавижу борщ, — сказал Александр, и его стальные глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Я его никогда не пробовал. Но я точно знаю, что ненавижу. Потому что его готовила не ты.

— Ты не можешь ненавидеть борщ, который не пробовал, — всхлипнула она.

— Могу, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я владелец холдинга «Стальной Орёл». Я держу в кулаке весь город. Я участвую в подпольных боях без правил. У меня челюсть режет бифштексы, взгляд прошивает одежду насквозь, а сердце — кусок льда. И я говорю: я ненавижу борщ. Потому что его готовила не ты. Это неоспоримый факт.

Она посмотрела на него. На его квадратную челюсть, на его стальные глаза, которые сейчас были влажными, на его губы, которые он сжал в тонкую линию, чтобы не сказать что-то, о чём потом пожалеет.