Глава 7
«За это дело ответит грешное тело»
Оленья гора. Роберт Холмс. Казаки-покойники.
— Красота! Ты посмотри, Иван, посмотри какая красота-то! — Доктор с наслаждением вдыхал послегрозовой воздух.
Друзья стояли на краю бывшего земляного вала, изрядно поросшего сосняком [1]. Внизу подпевал душе Андрея тихоструйный Сундовик.
— А вон плиты какие-то. Видишь? Иван, что ты все молчишь-то?
— Пойдем, спустимся к реке. Кажется, там овражек какой-то виднеется, прямиком к валу подходит, не иначе ход бывший подземный.
И Холмс, не дожидаясь согласия, двинулся вниз.
«Чертов сыщик, все ему неймется, все ему вынюхать надо…» — Андрей неоправданно злился на друга, так как спуск доставлял многие неприятности ногам и одежде. Холмс же спускался молча, быстро, сноровисто. В его голове вертелись мысли, перебиваемые каким-то непонятным и неоткуда вроде взявшимся рефреном: «Оленина гора — Олёнина горка [2]… Странно все это… Оленина гора — Олёнина горка. Почему пес опять нервничает, почему Степан так боится этого места… Оленина гора — Олёнина горка». Собака напряглась. Сыщик уловил едва заметное движение внизу — очень похожее на то, что давеча виденное возле трупа купца. И собака… Пес как-то странно шел, прижимаясь к его ноге; создавалось впечатление, что его кто-то тянул за невидимую веревку, но лишь присутствие человека удерживало его от стремления нырнуть вниз к оврагу.
Сверху были слышны чертыханья Лехова. Сыщик преодолел полуразрушенный ров; собака сорвалась «с ноги» и по овражку устремилась вперед; через мгновение раздался стон-рычание. Холмс торопливо побежал за псом — таких душераздирающих звуков он от собаки еще никогда не слышал. Мимо Капитана мелькнула серо-прозрачная фигура и как растворилась возле подножия вала. Иван добежал до пса и растерянно заозирался: вокруг не было ни души. Овражек упирался в огромный валун, который явно перекрывал вход под вал. Но никаких следов проникновения не обнаружилось. Сыщик обернулся к собаке. Дотронулся. Глаза Капитана были живые; он жалобно и с укором смотрел на хозяина. Но его тело на ощупь было мертвенно-холодное; оцепенелое.
Вдруг с ужасом Иван стал замечать, как исчезает, на глазах тает тело его друга и помощника. Он попытался дернуться к Капитану, но не смог пошевелиться. Конечности рук и ног начали неметь. Сердце сжала чья-то холодная рука. Холмс попытался крикнуть, однако вместо этого крик ушел внутрь желудка и там намертво поселился, внушая безраздельный страх всему организму. Последним усилием воли он перевел глаза чуть в сторону — на камень. Камня не было. Вместо него зияла черная дыра провала. Последнее, что увидел коллежский асессор (да странно как увидел-то! как будто сквозь кость своего затылка) была серая прозрачная человеческая фигура, которая издевательски произнесла странную фразу: «Ну что, рейсовый автобус, явился на конечный пункт? Заждались тебя, валлийский увалень. Пошли, почеломкаемся с обществом, за жизнь побазарим. Ждут тебя, сволочь ментовская».
Кляня увлечение товарища, Лехов прошелся вдоль оврага. Дошел до камня. Пусто-с. Нехорошее предчувствие стало процарапывать в душе доктора малую скважинку. А уж после того, как он пробежал добрых сто метров по разные стороны от камня и не обнаружил нигде следов (ни собаки, ни человека), скважинка бурно превратилась в добротный колодец испуга. Однако паниковать было рано. Андрей Павлович внимательнейшим образом изучил местность возле валуна. И обнаружил легкие собачьи следы (до каменюки не доходили вершка два). Так-с. Рядом совсем с камнем виднелись следы сапог Холмса. Так-с. Взглянув на огромнейший серо-замшелый булыжник и потрогав его пальцем, доктор понял: не сдвинуть. Понял и второе: аккурат пора... И начал паниковать, прислонившись спиной к валуну и отвинчивая крышечку заветной фляжки.
После первых здоровых глотков паника ушла в печень, а в голове появились трезвые мысли. Одну из этих мыслей эскулап сразу же уцепил за загривок: а не выпить ли еще для бодрости духа? Взбодрился. Поймал еще одну: потерялся — не плутай, стой на месте — отдыхай! Здравая мысль! Последовал мощный глоток. Дальше мысли начали скакать, прыгать и драться меж собой словно кобели возле течной суки. «Так-с. Потерялся я или они? Вот в чем вопрос! Если они, то и должны ждать! А если я? А как я мог потеряться, ежели я их искал! Но их двое… А я один… Значит, потерялся я? Так-с! Бред какой-то!!! Ага! С бредом мы справляться умеем», — последовал еще один длинный, протяженностью с тоннель Ла-Манш глоток. После этого доктор закрыл один глаз и хитро посмотрел на овраг. Повернул голову, погрозил пальцем валуну. Прикрыл второй глаз. В голове мелькнуло и вовсе что-то несуразное, но почему-то смешное и успокоительное одновременно: «Последнее дело Холмса. Рейхенбахский водопад. Пару отпечатков следов туда и никаких обратно. Как вам удалось вернуться из бездны? [3]». Фляжка вывалилась из ослабевших рук: доктор спал.
***
Иван родился в 1858 году в Москве в семье ординарного профессора, преподавателя юридических дисциплин Московского Университета, надворного советника Ивана Христофоровича Холмса и фрейлины Ее Императорского Величества баронессы Леонии Шарлоты д'Антес. Младшей дочери (вскоре после рождения сына сошедшей с ума) печально известного барона Жоржа д'Антеса. По этой причине сыщик не очень любил упоминать о родственниках со стороны материнской линии. Ну и мы не будем, тем более что история д'Антеса достаточно известна.
По отцовской линии тоже было не все хорошо. Первый Холмс, который прославился (и даже очень), был сын землевладельца из Лланримни (пригород Кардиффа) Роберт Холмс. С 1665 года по 1670 был капером на службе Королевской Африканской Компании, основанной герцогом Йоркским. Отличался жестоким нравом и веселой пиратской бесшабашностью. Однако увлекся грабительством не только голландских колоний и кораблей, но «щелкал» по пути торговые суда дружественных на тот момент Англии стран. В 1670 году был обвинен во множестве грехов, в том числе и в пособничестве правительству Оливера Кромвеля (что было неправдой, так как шлялся он те 11 лет в Карибском море и банально пиратствовал), еретичестве (тоже враки, так как Роберт Холмс, кажется, не верил ни во что, кроме своей удачи) и в пиратстве (это как раз и есть правда, надо было с короной деньгами поделиться, но жадность подвела). Сбежал из-под конвоя каким-то чудом. Пробрался в родной Уэльс — известную вотчину пиратов. В Кардиффе встречался с «жестоким» пиратом Генри Морганом. Однако, как говорят, не сошлись характерами. В результате Морган, собрав тридцать пять кораблей и тридцать два каноэ, направился в известный золотой панамский поход. Холмс же обратил свой взор на Пруссию. Там какое-то время служил во втором кирасирском полку под началом полковника Иоганна Кристофова фон Штраус. История умалчивает, каким образом Роберт Холмс попал в Московию. Однако известно другое — в 1671 году он уже служил наемником в иностранном полку Юрия Долгорукого и участвовал в поимке Алены Арзамасской (Темниковской). В 1674 году Роберт Гольмс (так транскрибировали его фамилию в России) получил звание полковника и женился на дочери маркграфа Мейссенского графине Элизабет Мейссенской. Каким образом разбогател бывший пират неизвестно, зато известно другое: он наедине допрашивал Алену и, кстати, был единственный, который смог после этого натянуть ее лук. Далее предпринял самоличную экспедицию в окрестности Лысково. Вернулся изменившимся. Оставил после себя шесть детей. Младший его сын — Кристоф (Иван) и стал родоначальником фамилии Гольмс в Московии. От папеньки отличался он спокойным нравом, живым умом и слабым здоровьем. Тем удивительно, что все остальные потомки Холмса были живы, здоровы и очень неспокойны (вплоть до ранней смерти). При Екатерине Второй Великой один из Холмсов (Иван Христофорович) подал прошение на замену написания фамилии Гольмс на Холмс. Просьбу удовлетворили. В самом же Уэльсе фамилия Холмс известна очень давно, чуть ли не с 13 века. Очень много островков на полуострове Уэльс. Фамилия и значит — «островок». Кстати, местные жители как раз и отличались воровским нравом, а больше всех семейство Холмсов. Рыбу ловили, но были и не прочь заняться грабежом приставших судов. Может быть в силу того, что уж больно много предков И.И. Холмса вступали в противоречие с законом, сам Иван и являлся ярым приверженцем оного.
Роберт Холмс умирал страшно. Не по-христиански он умирал. В священника запустил трубкой; потребовал продажных девок и волынщиков; непрестанно ругался на всех языках и до самой смерти тщился пить вино. А когда началась агония, прохрипел проклятья всем детям своим и внукам, и правнукам. Дальше свидетельствуют люди бывшие при смерти пирата, что труп Роберта Холмса вскочил, оскалился болотной мертвенной ухмылкой и стал куда-то указывать рукой. В тот же час заухало, засвистело, заверещало что-то дикое из подвала дома; завоняло серой и чем-то непотребным… и замяукали мерзко лягушки. Труп подняло под потолок, закружило, забило по углам… И разом всё смолкло. Лишь на полу лежала одежда еретика. [1] В ужасе все выбежали из дома, переглядываясь и кивая друг другу головой: «Черт взял, не иначе. Проклятое место».
И во время агонии пирата — до самой смерти и после нее — прижимала к себе бабушка Боженка маленького Кристофа-Ивана, любимчика няни. Прижимала, сидючи в самом дальнем углу дворца Холмсов, обвязывала сеточкой малой по голому телу и шептала заговор на ребенка:
«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Заговорю тело твое белое и закреплю крепче стали и булату, крепче меди и укладу, крепче железа немецкого, крепче тугого лука и каленой стрелы и подпояшу своим заговорным поясом, и запру, и замкну в тридевять замков и тридевять ключей и пущу ключи в Окиян море, а взяла их щука, как щуку в море не поймать, так и тебя Ванятка не отыскать, а кто ключи достанет, тот и отомкнет. Аминь».
И с тех пор шнурок-сеточка заговоренный передается в роду Холмсов непрестанно каждому младшему мужчине.
***
— Заходь, заходь! Не стесняйся! — Холмса толкнули сзади, и он очутился в тёмной зале. Руки и ноги были на месте. Ничего не болело. Собака сидела рядом возле ноги, но была какая‑то безучастная.
Так. Иван решил действовать по обстановке и не ломать раньше времени себе мозги: что же с ним и с Кэптаном случилось перед валуном. Для начала быстро обернулся к толкавшему его сзади человеку (?). Так и есть — Алексей Стрегунов. Это не сильно удивило (то есть удивило, но только сам вид попа: через убогую замызганную рясу просвечивалась плоть, в самом что ни на есть прямом понимании, а через камилавку — почему‑то без клобука [2] — виднелся живой мозг, как консерву открыли).
Впереди нечётко была видна группа людей, кто на чём сидящих возле камина. Встал один: ростом с Холмса, но до ужаса широкоплечий и дикого вида мужик.
— Здорово, легаш! Давай поздороваемся! — каркнул он и, оторвавши от себя руку, швырнул прямо сыщику в лицо.
Вокруг раздался смех, более похожий на клекот стервятников. Холмс уклонился. Рука с деревянным стуком упала сзади.
Для себя он уже решил: раз уж странности начались с самого начала, то и нужно вести себя так, будто все нелепости и есть норма. А вот всё кажущееся лепостью — как раз и должно подвергаться анализу. Немного попривыкнув к такой анекдотичной мысли и отчасти успокоившись, сыщик молча кивнул человеку головой (поздоровался, вроде).
От камина зашумели:
— А ему в падлу слово молвить! Он у нас герой! Ничаво, зачнём на кусочки пержиками резать, сразу ржавый репродуктор откроет!
Последнее выражение Холмс не понял, но по общему смыслу догадался: молчать боле нельзя. Но сразу попасть под пресс уголовников было никак невозможно (а то, что это были именно они, он не сомневался, несмотря на чудные слова и более чем странное поведение). Надо было сбить инициативу.
— Это где ж ты так, на каком этапе навострился так зачудительно калякать‑то! — и, не давая опомниться, продолжил: — Меня зовут Иван Иванович Холмс. То, что я служу в полиции, вы, видимо, знаете! А с кем разговариваю я? И какое до меня у вас дело? А судя по всему, дело ко мне у вас есть. И важное. Так? Точно. Ну?
От огня опять заклокотали, зашумели, приподнимаясь, начали грозить зверствами, осыпать ругательствами сердито. Однако их прервал громкий хохот атамана:
— Га‑га‑га! Ну ты, мент, даёшь! Догадливый! Но не шибко! Неужто не уразумел, кто перед тобой? Сны‑то помнишь? Ну дык смотри, здоровайся, а опосля я тебе одну штуку покажу — не обрадуйсси! Ну кто я, ты понял? А энто — товарищи мои по бурным дням: Василий Ус, Максим Осипов, Михаил Харитонов, Леско Черкашенин, Никифор Черток, Акай Боляев и Алёна Иванова с Фёдором Шелудякой. Все да не все. Некоторые по делам в другом времени находятся, но об этом тебе знать не надобно. А дело до тебя есть сурьёзное. Токма и тебя это касается! Глякось, — Стенька показал на чурбан ростом в пару аршин, стоящий поодаль комелька. — Приглядися получше, неужто не узнаешь?
Холмс посмотрел в указанном направлении. Деревянный обрубок, сучковатый немного, издали даже напоминает человеческое тело с отрубленными по самые плечи руками и под самый корень ногами. И вдруг сыщик вздрогнул. Там, где могла находиться голова, открылись глаза. Такие глаза Иван уже видел недалече перед тем, как попасть в пещеру, — от своей собаки. Только в отличие от взора оцепеневшего Капитана в этом взгляде не было никакой укоризны. А была смертельная тоска и пустой, вечный, мёртвый ужас. И боль — непреходящая боль.
Щ‑щих — стук: в дерево с глазами воткнулся нож. Алёна Ивановна подошла не спеша, демонстративно (явно для Холмса) настругала лучинок, бросила их в и так горящий синим пламенем костерок. Во время всего этого действия Холмс, не отрываясь, смотрел в глаза… Кого? Но кто бы это ни был — мука ему страшная досталась. Дерево быстро наросло на месте отщепов. Глаза моргнули, появились слёзы. Потом закрылись. Ивану стало нехорошо.
— Пойдём погутарим, мент. Выпить хочешь?
Разин стал угрюм и невесел.
— Давай.
Степан что‑то налил Холмсу в глиняную кружку из объемистой бутыли и протянул. И пока тот пил (с удивлением понимая, что это «Курвуазье»), Степан смотрел на него с жадностью, завистью и ненавистью одновременно.
— Ну как? Вкус какой? — торопливо спросил атаман, задвигал кадыком, попросил: — Дай кружку… — втянул запах, поморщился, с остервенением швырнул её в деревяху, что‑то пробормотал неясно, но злобно. Оскалился, повернулся к Холмсу: — Закури, хоть поглядю. Ничего не чувствую. Мертвяк. А ты полумертвяк пока сейчас и здеся, как и Стрегунов Алеха. Вы и там, и тута пить, и есть могете, и бабу, и сало, и курить [3], и… Эх, тетери‑ятери, пойдём, голуб, как раз энто и обсудим. Как нам пить‑есть зачать можно наново, а тебе род свой в будущем и прошлом спасти от мук страшных, да и самому уберечься.
Степан отошёл в бок пещерки. На стенах — кинжалы, ружья, пистоли да сабли; лежанка покрыта шкурами волчьими; на низеньком столе — графины пузатые да разносолы всякие. Зазывно махнул рукой (как и когда обратно прилепилась — непонятно) на табурет, сам тяжело опустился на постель.
Спросил:
— Что чурбан энтот с глазенками знашь?
Холмс, как ни крепился, как ни старался следовать принятой доктрине вести себя с «необычным» как с «обычным», но всё ж «придавило» его маленько увиденное. Поэтому молча покрутил головой.
— Пращур твой. Тож Холмс. Робертом кликали.
Сыщик закрыл глаза, открыл. Налил себе что‑то из графина. Выпил полный стакан чего‑то, а чего — и не понял. Достал трубку, закурил.
Про своего пращура Роберта Холмса — пирата и на старости лет сподвижника Петра Первого — он знал. И знал много чего нехорошего. Предание гласило, что умер он очень некрасиво, а перед смертью проклял всех детей своих по мужской линии. И от проклятия того только шарфик заговоренный и может спасти… Но только одного — самого младшего из детей рода Холмсов. Сей плат наговоренный лежал в московском кабинете у Ивана, в ящичке из какого‑то заморского дерева. Перед смертью отец рассказал ему всю эту невесёлую историю и просил поступить с шарфом так же, как и все предки поступали — передать младшему в роду. У Холмса детей не было (и призадумался коллежский асессор тут), а в историю он не очень‑то и верил, хотя вот теперь…
Пока Иван Иванович задумчиво и не спеша проделывал все манипуляции с графином и трубкой, Разин молчал. Наконец, не выдержав, промолвил:
— Да‑а‑а… Я гляжу, хисту [4] у тебя хватит на дело‑то наше! Силен, брат, силен.
— Давай ближе к делу.
— Ишь, какой торопыга! Ладно, сейчас ужо к берегу пристану. Знаешь, почему мы здеся? — и, не дожидаясь ответа, Степан горько продолжил: — Душу я запродал в бытность свою атаманом. А как так получилось — и сам до сих пор не пойму. Поэтому и на казни ни в чём печали не знал. По воле диавола прах мой после казни лютой (но мне нечувствительной) собрался, оживился и здесь поместился. Ни ад, ни рай меня не принимают. Отказали мне и земля, и воздух, и огонь, и вода, и ветры буйные. В наказание приставлен я клады множить, людские души богатством смущать. И для этого могу я в прошлое перемещаться и в будущее. Я много видел — тебе даже и не снилось такое. Зверства великие прошлого и будущего глядел.
Я знаю, видел: предки твои мучиться будут, пока ты проклятье не снимешь с рода. Не ты один. Отец твой и прадед (избраны были) тож через это проходили и свою лепту внесли, да только об этом никому рассказывать нельзя. Каждый в своё время к этому подходит. Ты вот к сорока приплыл. А пращур твой великий грех на себя взял. Слово дал Алёне перед смертью её колдовской в том, что клад пустит на дело сиротское, на церкви, на братию нищую, на монастыри… Та и открылась ему, где зарыто сокровище… А сокровища эти грабёжные, неправедные мной схоронены были близ Увека‑города. А часть — под Лысково, а ещё часть — в Могилищах.
И пращур твой, узнав обо всех сокровищах, должен был взять их, а в придачу — ружьё моё турецкое взять. И раздать казну по церквам, на белом коне едучи. А как раздаст всё, ни семака [5] себе не оставив, то из ружья должон был стрельнуть в воздух и сказать: «Вот тебе, Степан Тимофеев сын Разин, вечная память!». Опосля — отрубить коню голову. И три молитвы проговорить: Богоматери, Архангелу Михаилу и Николаю Чудотворцу. И тогда мне будет вечный покой. И кончатся мои мученья‑муки.
Обманул иуда. Не дал мне покоя. Взял лишь лысковский тайник, да только и этого хватило всё порушить. А как иудство своё он свершил — транжирить казну на девок, на потехи огненные, на вино начал, так сразу тута и остальные оказались. И Алёна первая. Кажный, кто мне помогал клады в землице устраивать да наговоры на них делать, все‑е‑е из могилок сюды пришли. Нет покоя.
Вот что пращур твой сотворил. А через это и вам непокой стал. Роду вашему тошно будет жить на земле и опосля — под землёй. Младшие же в вашем роду могут исподволь освободить себя от проклятья, а нас вновь на землю отправить — грехи делами добрыми замаливать. И во время разныя, не только оно.
А как бесы забрали клятвопреступника окаянного со смертного одра и сюды принесли да в чурку с глазами обратили, наказ мне был огонь непотухаемый держать в энтом комельке, и от бревна бессловесного, но живого щепы откалывать — жар держать, а он всё видеть будет и понимать — такое ему наказание за предательство. (Диавол таки муки горазд выдумкавать, поверь).
Степан резко замолчал, посмотрел на сидящего с закрытыми глазами Холмса. Встряхнул гривой совершенно по‑собачьи и как гавкнул:
— Чё молчишь, мусор? Уразумел что ль, чего гутарил тебе батька‑атаман?
Сыщик открыл глаза, протянул руку к графину и вдруг, как обжегшись, отдёрнул. Глянул в лицо Разину. Сочувственно произнёс:
— Де‑ла. — И не в тему спросил, немало огорошив этим лихого бунтаря: — А что‑то вы, нелюбезный, меня словом каким обзываете? Мы с вами одну телегу с брюквой везём, и негоже нам на мосту по разные оградки в воду смотреть. Не ровен час, весь возок под мостом будет! Полегче, полегче… К людям мягше, на вопросы ширше — глядишь, и с места тронемся!
— А вот все вы таки, Холмсы! Цаню. Решпект и уважуха. Звиняй, коли так… Да и не костерю я тебя. Просто с разными людишками доводилось здеся турусы разводить на колёсах по теме общей, так ошарашишь по темечку сразу такими словесами — они дык и податливее сразу становятся! А вот вы, Холмсы… А насчёт «мусор» [6]… Так вашего брата окрестили в десятом году, когда Кошко стал хозяйничать по Москве над сыскными отделениями…
— Кошко? Аркадий? Рижанин? Московский уголовный сыск! МУС, значит. Любопытно… Ну и как там, в будущем?
— А также. Любятся, дерутся, женятся, расходятся, ревнуют, прощают, воруют, грабят, убивают, строят, рушат, ненавидят, богу молятся и ему же проклятья шлют… Все те ж человеки, как и было. А про остальное Иван Иванов мне не след тебе рассказывать. Ты про дело‑то понял?
Как ни странно, но Иван совершенно забыл, где он находится, и с кем, и о чём разговаривает, забыл и про пращура — обрубка живого с глазами. Разгорелась от слов атамана о будущем России у него в груди страсть — та, что любой охотник испытывает, видя цепочку следов по пороше. Жутко захотелось ему размотать клубочек, узнать, как, где спрятался другой кончик нитки в шарике хитросплетений. И поэтому задал он вопрос Разину вроде по делу, но и не так уж чтоб очень:
— Вот ты говоришь — Холмсы. Так. Значит, есть у меня правнук. Так. И его, как я понимаю, ты тоже успел озадачить? Но ведь я не женат и детей у меня нет. Так? Точно. Ну и…
— Иван Иванов, ты поперёд батьки в пекло не лезь‑то! Очередь туда и без тебя немалая. А насчёт будущего… Так там одна баба мудрая, Сарой Коннор кличут, из ки‑но‑филь‑ма, — Степан с трудом, но и с удовольствием произнёс это слово, — таку фразу произнесла: «Пока мы здесь — будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, что творим мы». Так‑то вот.
Холмс пробормотал про себя: «До чего дошёл прогресс! Уже бабы по синематографу философии разводят. Так глядишь, они и юридическое право преподавать начнут…». А вслух добавил:
— А чтой‑то ты меня без вича [7] кличешь? Ладно, замяли тему для ясности. Давай чисто по делу уже перетирать, — сказал и испугался сам, что сказал. Хотел‑то другое. Да‑а! Неладно в этой пещерке, надо бы уже уходить отсюда подобру‑поздорову.
Степан заметил его смущение. Ухмыльнулся.
— Эге! Долгонько ты держался! Всё. Пора тебе когти рвать отседова. А то обратишься мигом в невесть кого. Задачу‑то понял? И не боись, сыскарь, знаки тебе будут! Алёнка во сне поможет!
— Д‑да. Лучше уж с‑сам. — Холмс закусил губу, чтобы не начать опять нести чушь, и процедил: — А как… выйти… отсе… от… в мир?
— А вот так!!! — Дюжий атаман быстро развернулся назад и, махнув ногой, треснул беднягу Холмса по голове!
Тот покатился кубарем в сторону камня, закрывавшего вход; тело его начало сереть, таять. Разин удовлетворённо пробормотал: «И‑эх! Хорошо получилось! Как у того, из фильма! Ну теперь ужо протает на свет божий! Ох и будет у него башка болеть, как с похмелья! Эге! Собака‑то! Ишь зырит, дьявол усатый…».
С Капитаном он поступил проще: взял за шкирку и шваркнул головёнкой об камень. Пёс дёрнулся и остался лежать. Степан какое‑то время смотрел на него. Убедившись, что и пёс наконец потерял сознание и начал сереть и таять, повернулся к братии:
— Алёна, выдь на час за ними, присмотри, чтоб прошло всё нормально. Всё, братцы, кажись, всех собрали, осталось только ждать и надеяться.
«…Госпиталь психиатрического направления нужен в первую очередь для самих врачей, ибо им, искупавшись в мутной воде человеческих страстей и страстишек, всенепременно требуется очистительная процедура! А кто, я вас спрашиваю, дорогие коллеги, кто, как не сам эскулап, сможет себе поставить клизму очищения со всей ответственностью и, не уповая при этом на сострадание самого себя или кого‑либо? Нашей системе здравоохранения нужны кл… Я ещё не закончил, господа, прекратите аплодировать… И что вы творите, зачем вы используете мои щёки как вторую ладонь?»
— Что? А? Кто? О! Холмс! Прекрати так громко и мерзко хлопать перед моим лицом в ладоши! Бог ты мой! Что за бред снился! Клизма… Иван!!! Да прекрати ты! У меня от твоих хлопков голова разболелась! А propos, где ты был? О, и пёсик здесь! Капитан, милый, дай я тебя поцелую! Как я рад, что я вас нашёл, капитаны!
— Ты нас нашёл? Андрей, объясни мне на милость, как ты за десять минут… э‑э‑э… бивуака… э‑э‑э… сумел так успешно… ну, скажем, перевести дыхание!
Холмс поддел ногой флягу; внутри ещё что‑то плескалось. Лехов сглотнул, почувствовал сухость во рту, услышал журчанье Сундовика. Логика, отвернувшись к стене, возлежала на диване и корчилась от смеха; память хихикала и, аки маленькая девочка, играла с доктором в прятки; организм всеобъемлюще и уныло плакал; разум отказывался подымать деморализованные полки в бой. Да уж, тут не до войны.
Доктор сделал последнюю попытку наладить контакт со своими подчинёнными:
— Позволь, как же так! Ты… меня? Я же помню, что ни следов, ничего, я кричал… кажется…
— Лехов, я уж не знаю, кому и чего ты кричал, но вот я тебе крикнул, чтобы ты подождал, как спустишься, меня возле камня минут десять. Мне нужно было отлучиться. Меня и не было минут 10–15… И вот ты тут… А следы, которые исчезли, — Холмс толкнул флягу к доктору, — встань, посмотри сам!
Андрей Павлович сделал попытку встать. Но поскольку заранее он был настроен пессимистично к таким физическим экзерсисам, то и потерпел полное фиаско. Делать было нечего. Нужно было восстанавливать статус‑кво. Хотя бы до середины начала паники. Сделав пару глотков, доктор достаточно бодро смог встать и подойти к берегу реки, где уже стоял сыщик. А на берегу творилось что‑то непостижимое!
Степенный, важный Капитан как с ума спрыгнул! Он носился по берегу, выдавая столь резкие зигзаги, что казалось, вот‑вот кувыркнётся на повороте! Вдруг, выйдя на перпендикуляр к береговой полосе и хорошенько разогнавшись, прыгал в Сундовик красивым длинным прыжком! Плюх! Месил лапами воду — только брызги летели! Неожиданно принимал горизонтальное положение и мощно «рысил» против течения. Вылезал на сушу, катался на спине, молотя лапами воздух. И опять выделывал кульбиты на берегу. Иногда подбегал к реке, начинал её жадно кусать и есть, встряхивая головой, словно убивая кого‑то.
— Ба!!! Иваныч! А кой ему годик уже миновал? — доктор чувствовал себя преотлично.
— Смешно, — мрачно произнёс Холмс. — Седьмой уж пошёл. — И вдруг неожиданно брякнул: — Дураки.
— Что — дураки? В смысле, кто дураки? Мы дураки? Или Кэптан дурак?
Сыщик, не поддерживая игривое настроение доктора, серьёзно ответил:
— Жило тут раньше дураков семейство. В веке пятнадцатом. Да не смейся ты. «Дурак» — это обычное мирское имя было в XV–XVII веках, которое давали детям как оберег: давали, чтобы отбить у нечистой силы желание подступиться к такому завалящему существу. А потом и фамилии образовались.
— Ну и к чему ты это? — поинтересовался удивлённый Лехов, однако вовсе не филологическими изысками товарища, а тем, что коньяка во фляжке ну никак не становилось (несмотря на всё прилежание доктора) меньше половины. Он то заглядывал внутрь, то тряс её, как врага на допросе, то прикладывал к уху и тёр, аки лампу Аладдина.
Холмс, понаблюдав за ухищрениями Андрея, протянул руку:
— Дай‑ка! — сделал глоток. Прикрыл глаза: «Ну точно, „Курвуазье“». И вдруг резко наклонил флягу вниз…
— Ты что творишь, изверг! Я этот коньяк знаешь за сколько покупал? Отдай!
И вдруг доктор замер, широко открыв глаза: из фляжки не лилось. Иван повернул посудину вверх горлом, поднёс ко рту, прикрыл глаза, вздохнул и отдал её Лехову.
— Пойдём отсюда, дорогой мой, побыстрей. Дурацкое место это. Один уже видишь, — он показал рукой на пса, до сих пор воюющего с рекой, — к семейству присобачился! Да закрой ты рот, ради… Глотай, ничему не удивляйся и пошли быстрей! А то мы запросто, я чувствую, станем продолжателями малопопулярной нынче фамилии.
И ушли.
Собака всю дорогу вела себя по‑дурацки, пока Холмс не прикрикнул на него (чего уже лет шесть не случалось). Доктор ощущал себя дураком (чего он не чувствовал лет тридцать). А Холмс… А Холмс испытывал желание подурачиться (чего с ним после некоторых событий на войне и вовсе не случалось). Однако по мере приближения к городу дурацкую накипь как шумовкой сняло у всех троих.
А ещё вертелась в голове у Ивана мысль: «То, что со мной было — это было или не было? И где было? Ощущение странное и тяжёлое. Ощущение, что уже было, но вот когда? И такое чувство, что там был не я, а мой двойник, и там он и остался. Бред». Запутавшись со всеми этими «было — не было», Холмс решил отложить анализ такого рода ощущений до ближайшего спокойного будущего (хотя и сомневался насчёт вообще будущего и, в частности, насчёт спокойного).
Алёна Темниковская усмехнулась беззлобно:
— Они бы ещё тут пикник устроили! Ведь предупреждал же его Степан! Ну ладно, главное, всё обошлось.
***
Два человека стояли на пристани. Пёс сидел между ними. В руках у обоих было по открытой бутылке ермолаевского пива. Вечер был хорош. Тихо. Солнце скрывалось, засыпая за пеленой облаков. Благодать и умиротворение.
— Так не останешься до разбирательства смерти купца? — Андрей отхлебнул из бутылки, блаженно вздохнул и продолжил: — А зря, Иван, ты ж так и рыбку не половил, и к князю не съездил! Как плечо‑то?
— Да после всех этих передряг, — Холмс невесело улыбнулся, — даже и не ноет.
Он поднёс бутылку к губам, отодвинул. Недоверчиво посмотрел на неё, как будто видел такое чудо в первый раз. Вздохнул то ли с сожалением, то ли с вдохновением. Поднёс опять. И уже собирался сделать глоток, как… дзинь… Неизвестно откуда прилетевший камешек точнехонько вошёл в контакт с бутылочным горлышком! Пиво полилось на руки сыщика. Тот обескураженно глядел на бутылку, не делая никаких попыток избавиться от разбитого стекла. Рядом хрюкал от смеха Лехов.
Отсмеявшись, он предложил другу свою початую бутылку. Однако Иван грустно отвёл руку, покачал головой:
— Да нет, не судьба. Значит, ехать, наверно. «Меркурий» будет через полтора часа, а поэтому пойдём, выпьем водки, дружище.
— Ты же не пьёшь водку?
— А у меня есть повод! Даже два!
— Любопытно, любопытно! И какие‑с, позвольте поинтересоваться?
— А‑а‑а, — Холмс улыбнулся, подмигнул, потрепал собаку по загривку. — В отставку я подаю. Вот ведь.
Лехов остановился на ступеньках лестницы. Залпом допил пиво, спокойно спросил:
— И?
— Что «и»?
— Второй, какой?
Холмс долго не отвечал. Глядел на закат, грустно усмехался чему‑то. Наконец повернулся к Лехову. И странно было видеть на лице этого сурового, всегда собранного человека какую‑то потерянную, но радостную и мечтательную улыбку.
— А женюсь я!
Теперь молчал долго Лехов. Удивлённо смотрел на товарища. А мысли его почему‑то кружились возле крепости на Оленьей горе, где, по преданию, жило семейство Дураков.
Примечания
И опять их много, ну что поделать - мы с Капитаном за дотошность!
1.Сосняком.
В 1911 году сосновая роща была выкуплена у головковских крестьян купцом Н.И. Фокигиным и вырублена на дрова.
И вот что я прочитал у П.И. Мельникова-Печерского: «В старые годы, когда шаг за шагом Русь отбивала у старых насельников землю, нещадно губила леса как вражеские твердыни. Привычка осталась; и теперь на Горах, где живут коренные русские люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет, остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники.… По иным местам таково безлесно стало, что ни прута, ни лесинки, ни барабанной палки; такая голь, что кнутовища негде вырезать, парнишку нечем посечь. Сохранились леса в больших помещичьих именьях, да и там в последни годы сильно поредели… Лесные порубки в чужих дачах мужиками в грех не ставятся, на совести не лежат. «Лес никто не садил, — толкуют они, это не сад. Сам бог на пользу человекам вырастил лес, значит, руби его, сколько тебе надо»».
Писал он это в середине 19 века, между прочим. Замечательный был человек. Поскольку Павел Иванович в какой-то степени является прототипом И.И. Холмса, имеет смысл познакомиться с частью его биографии.
В 1839 г. П. И. Мельников возвратился в Нижний Новгород и стал одним из основоположников нижегородского краеведения. Он продолжал серьезно заниматься историей, особенно историей раскола. В 1842 г. П. И. Мельников становится членом-корреспондентом Археологической комиссии, в 1846 г. – членом Русского географического об-ва, исполняет обязанности секретаря Губернского статистического комитета, в 1845-50 гг. редактировал неофициальную часть «Нижегородских губернских ведомостей».С 1846 г. П. И. Мельников – чиновник особых поручений (преимущественно по делам раскола) при нижегородском генерал-губернаторе, с 1850 г. служил в Министерстве внутренних дел, являлся официальным экспертом по расколу. Одновременно сотрудничал во многих газетах и журналах. Лишь выйдя в отставку, он смог целиком посвятить себя литературному творчеству».
2. Оленина гора – Олёнина горка.
Существует у лысковцев и поныне одно предание о некоей княгине Олёне (Елене), которая вынуждена была жить в этой крепости. Почему, сия дама вынуждена жить в остроге? А бог его знает, предание об этом умалчивает. Но лысковская легенда известна с 16 века – время правления Ивана Грозного… и кто-то из боярынь или княгинь могли попасть в опалу. Запросто! И об этом предании дотошный сыщик знал.
3. Последнее дело Холмса. Рейхенбахский водопад. Как вам удалось вернуться из бездны?
Налицо отчасти анахронизм. Если «Последнее дело Холмса» издано в 1893 году в Англии и доктор мог его как-то прочитать (Лехов свободно знал 5 языков, включая и английский), то «Возращение Шерлока Холмса» издано в 1903 году и при всем желании Андрей Павлович не мог знать о том, что литературный Холмс не погиб! Однако ж мистика дело такое! Ей до фонаря – мог, не мог! Пришло в голову и все!!!
P.S. А за выражения неизвестно кого про ментов и рейсовый автобус я вообще не в ответе!
4. Еретик.
Так во многих районах России звали умерших (умирающих такой смертью) чернокнижников, колдунов.
После возращения из Лысково бывший пират, и так-то отличавшийся буйным нравом, стал вести себя совсем уж непотребно. Пил горящий ром ведрами, трубку курил размером с кувшин, ругался непрестанно и устраивал дичайшие веселья на потеху молодому Петру Алексеевичу (будущему «преобразователю» несчастной страны) вместе с Лефортом, Тиммерманом и тому подобными демонами во плоти. А однажды поутру Пашка Ягужинский углядел, что в глазах Роберта отражение перевернуто вверх ногами, да еще мин херц Холмс и две тени имеет. Может и так. Все признаки колдуна на лицо. Только вот кто ж поверит истерику и запойному пьянице Ягужинскому? Ведь сам же говорил – с утра! А в компании Петра не только трезвенников, но и хоть бы умеренно пьющих отродясь не было. Так что чего уж там ему привиделось… с утра-то… Делириум, понимаешь ли… вечный.
5. Убогую замызганную рясу
Вообще-то немного тавтология. Ряса с греческого (ράσον) – вытертая, поношенная (одежда).
Камилавка
Камилавка (греч. - верблюд) – головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра, обтянутого материей.
Клобук
Клобук (от тюрк., колпак — шапка) — принадлежность облачения монаха (малосхимника), надеваемая на голову. Состоит из камилавки (цилиндра с обрезанными краями) и чёрного покрывала (из шёлка или других материалов чёрных тонов), прикреплённого к камилавке и заканчивающегося тремя длинными концами, спускающимися по плечам и спине до пояса. (Здесь под клобуком имеется в виду одно только покрывало).
P.S. Я, думаю, что Холмса удивило не столько отсутствие клобука, сколько (при всех прочих несуразностях) неуместность монашеского одеяния в этом бесовском месте.
6. Курить.
Вот уж не знаю, курил ли Степан или нет. Гоголевский Тарас Бульба курил – это точно! А время действий почти одинаково: Тарас хулиганил в 30-х годах 17 столетия, Степа в 60-х годах того же века. Так что запросто мог и «люльку нянчить». Вроде как автор романа «Степан Разин» С. Злобин пишет: «Черевик набил трубку, зажег. Степан взял ее изо рта у деда, раза два потянул и отдал».
Эпилог
«Человѣкъ этотъ жестокъ и грубъ, въ особенности въ пьяномъ видѣ: тогда величайшее удовольствiе находитъ онъ въ мученіи своихъ подчинённыхъ, которымъ приказываетъ связывать руки надъ головою, наполнять животъ пескомъ и затѣмъ бросаетъ ихъ въ рѣку. Ему сорокъ лѣтъ. До сихъ поръ онъ производилъ однѣ жестокости, заставляющiе ненавидѣть его. Говорятъ, будто онъ лишилъ жизни нѣсколько тысячъ Москвитянъ и болѣе сорока тысячъ Персiянъ, съ которыми живетъ въ согласіи».
— И когда же ты успел‑то, Степан Тимофеев? Ведь ещё и воевать надо было! Вот народ, а! Одну девку утопил — и то по преданию, а теперь сразу тысячи! И ведь что характерно! Жил‑то в согласии! Вот тебе и Синяя Борода!
Иван сложил документы в массивную папку, потянулся.
— Эх, а ведь скоро кончится моя холостяцкая жизнь! — улыбнулся он. — Чего от счастья бегал, дурак! Дурак? — поморщился. Да уж. Вспомнил глаза пращура. Аж передёрнуло. — Натворил ты дел, Роберт Холмс! Теперь расхлёбывай потомкам. Ладно, что список ему предоставили с «той» стороны незамедлительно. А ведь надо ещё всё растранжиренное собрать… Как‑то перекупить…
Об этом, правда, во время последнего сеанса с Алёной (вздрогнул, как вспомнил), ему советовали не волноваться зря: «Бабки (сначала не понял) завсегда на это найдутся». Утешило, что не один он рыскать будет в поисках разбросанных сокровищ.
Вспомнились разухабистые слова атамана:
— Не пузырься, сыскарь! Не один зёрнышки в клювик собирать зачнешь! Часть потомства твоего озадачена тем же. На них тоже выбор пал. У вас как соцсоревнование вроде! Колхоз — дело добровольное! Соберёте — всем хорошо будет! И примечай, Иван Иванов: как дело где тёмное, неуютное вызверилось — там тебе землю копать. Там что‑то есть по твою душу. Вот как мы встретились с тобой. Купчишка — что! — так, походя подвернулся. Не он, так другое… Иль другие. Примечай. И как чего — милости прошу в гости к нам, завсегда рады!
Иван притянул к себе кружку с пивом, хлебнул.
— Чёрт его знает, что такое! Ведь дрянь, а не пиво! Водянистое какое‑то. Пьешь, как чаем надуваешься без заварки. Чисто по‑московски: размяться пятью стаканами, прежде чем к настоящему чаепитию приступить. Так, видно, и с пивом! И как это в Москве умудряются всегда всё переиначить! Ну что за город?!
Конец первой книги
От автора:
Ну вот и подошла к концу эта история — запутанная, дерзкая, местами пугающая, но, надеюсь, не оставившая вас равнодушными. Путь Ивана Ивановича Холмса и его верного Капитана был тернист: они ныряли в бездны времени, сталкивались с призраками прошлого и пытались распутать узлы, завязанные ещё столетия назад. И пусть не все загадки разгаданы — а может, именно в этом и кроется особая прелесть, — главное, что они не сдались. Как не сдаёмся и мы с Капитаном, когда впереди маячит новая глава.
А она уже на подходе! Совсем скоро выйдет книга «Жёлтый дьявол Разина. Поводок». Важно: это уже другая история — про настоящее время. И хотя фамилии героев совпадают, перед вами будут потомки тех самых персонажей, чьи следы мы только что прошли. Их ждут свои испытания, свои тайны — и, конечно, своя нить, связывающая прошлое и будущее. Капитан уже проверяет поводок на прочность — чувствует, что приключения будут жаркими.
Чтобы серое вещество продолжало выдавать идеи, а пальцы — стучать по клавиатуре, нам с псом не помешают сладкие плюшки (и не только в переносном смысле). Любая ваша поддержка — лайк, комментарий, репост — это как чашка крепкого кофе в три часа ночи: именно она помогает дописать ту самую финальную сцену.
А если захочется выразить благодарность чуть весомее — на ЛибАвтор есть кнопка «Наградить». Для автора она — как свежий след для сыщика: сразу понятно, что читатель рядом, следит за историей и ждёт новых страниц. Каждая такая награда — словно подсказка от верного напарника: «Вперёд, не останавливайся!»
От всей души благодарим вас за то, что шли по страницам вместе с нами. Без вас эти истории не обрели бы голоса, не зазвучали бы так, как должны. Спасибо, что помогаете этой книге жить и двигаться вперёд.
С теплом и предвкушением новых встреч,
ваш автор и Капитан