Глава 6

«Ад стонет и рыдает, грешных к себе прибирает»

Оленья гора. Общество. Башня Шухова. Приезд участников экспедиции. Вещественные доказательства неестественных явлений. Доктор раскрывает окно: душно. У кого не выдержат нервы! Прыжок в окно. Зачем ему это было нужно?

«Тое же зимы месяца генваря, на память святого Иоанна Кушника, бысть бой на Лыскове князю Петру Дмитриевичу Московскому и князьям Ростовским, и Ярославским, и Суздальским — со князем Данилом Борисовичем Нижнего Новгорода и с его братом, с князем Иваном, и с болгарскими князьями, с Жукотинским. И бысть между их сеча зла, и ту убиен бысть князь Данило Васильевич, и инии мнози падоша от обоих стран: сташа же на костех князи Новгородские да князи Казаньстии».

Холмс спрятал выписку из летописи в карман.

— Да-а-а… — протянул он. — Было где покопаться в Лыскове!

Насколько он знал, экспедиция под руководством журналиста и писателя Всеволода Крестовского [1] лет двадцать назад ничего интересного ни в крепости, ни в её окрестностях не нашла. Но Всеволод Владимирович интересовался больше крепостными подземными ходами, нежели какими-то артефактами времён Алексея Тишайшего, так что мог и пропустить что-нибудь. А сыщик мог и найти. И хоть не было у коллежского асессора специальных археологических познаний, но был опыт в деле раскопок — с юности. И интуитивно он знал, где можно искать. И часто во сне приходило ему такое знание.

На правом (коренном) берегу Волги, там, где малая речка Сундовик и Великая река образуют мыс с крутыми тридцатиметровыми скатами, расположена была крепость на горе, называемой со времён приснопамятных Оленьей. По вершине полуторасаженных [2] валов находился ранее массивный деревянный дубовый и сосновый острог, ныне разрушенный окончательно временем и людьми.

По описанию 1665 года, которое Холмс сумел раздобыть, форпост восточных рубежей русского государства был немаленький. Совсем не маленький: десять сторожевых и две проезжие башни (со стороны нижегородского тракта); периметр крепости с трёхсаженным частоколом равнялся ни много ни мало периметру нижегородского кремля — 2044 метра, а рвы (частично заваленные на теперешний момент), глубиною до двух саженей, были когда-то оснащены «стоячим тыном».

По некоторым преданиям, схоронил где-то здесь часть кровавой добычи известный вор и проходимец Стенька Разин. Однако не злато и каменья драгоценные привлекали коллежского асессора; больше по душе ему были наконечники копий, стрел, остатки колчанов, ножей, сабель, ружей; если повезёт — украшений, оберегов, денег. То есть всё то, что каждый раз позволяло ему, ощутив пальцами находку наяву и забывшись сном, увидеть прошлое своей многострадальной страны — на период второй половины семнадцатого века. (К этому веку и сей местности были у него и личные претензии.) Так и в этот раз.

Надо же, как совпало: лекция профессора Василия Осиповича Ключевского о последствиях разинского бунта, письмо доктора с приглашением приехать в Лысково — и опять странный, жуткий сон о казни бабы-атаманши (Алёны Арзамасской, как потом узнал Холмс) и о зарытых сокровищах.

— Бог с ними, с сокровищами! — пробормотал Холмс. — Много их искали по всей Волге-матушке, да и будут искать дальше! Не дают покоя разинские клады людям.

Было одно такое крупное дело года три назад. Ротмистр Гатчинского полка Ящеров решил попытать счастья в четырёх из двенадцати известных становищ разинцев по реке Алатырь; начал хлопотать о разрешении на кладоискательство в Императорской археологической комиссии и, получив оное (убедителен был гусар, говорлив), отправился на Волгу. Увы, как и следовало ожидать, поиски ничего не принесли. А там и зима — какие тут уж раскопки!

Не обошлось и без нелюбимой Холмсом мистики. Как-то местная полиция по майской оттепели выехала в район села Михайловки: мол, де, ход обнаружен (чуть лошадь не ушла туда!) — в подземелье сорок метров глубиной! А подземелье-то всё в засовах старинных и замках богатырских. Наверняка клад Степана! Двое смельчаков спустились туда на верёвках. Первого, поседевшего от ужаса, вытащили уже мёртвым. Второго храбреца, псаломщика, втащили на свет божий живым… Однако кроме несвязных слов о запорах и огромных замках добиться от него не удалось. Тоже страху натерпелся, видать.

Холмс собрался туда уже ехать, но вход обвалило так, что забраться не было никакой возможности. Да и смысл! Замки замками, мало ли по земле волжской схоронов, но достойным для розыска именно степановских «сундуков с рухлядью» служило лишь упоминание о пушке, торчащей из обрыва возле некоего заброшенного села близ Волги. Была такая странность у атамана: прятал Тимофеич свои клады в пушки, кои потом и зарывал в землю. Да и в тот раз только пушки и нашли (кстати, времён царя Алексея, но уж весьма раннего царствия).

Так что цель приезда была не так уж и прозаична, как думал доктор, сдвигая товарища на отдых. Пиво — пивом, собачки — собачками, и рыбалка тоже великая вещь, но вот свербёж унять раскопочный — сие гораздо важнее! Однако надо было разобраться с местной мистикой или, как уже догадывался Холмс, с махинацией в области верований. Оставалось узнать конкретно: кто, а главное — зачем. На счёт «кто» были предположения. И для подтверждения этих догадок требовалось списаться с Иваном Егоровичем Косткиным — ныне служившим полицмейстером нижегородской выставки.

И Холмс по приезде в город отправился на почтамт, однако предварительно состоялся у них с доктором странный диалог, даже можно сказать — монолог. Сыщик попросил собрать всех знавших о его поездке в Макраша, включая причётника Степана, и завести разговор на означенный им мотив, а в определённый момент открыть окно — с целью подачи сигнала. Андрей Павлович не стал допытываться, зачем его хитроумному другу всё это нужно (всё равно б не сказал — такого уж нрава мужчина), а, сопроводив на почтамт, отправился к обществу.

— И-и-и-х! Это что-то, господа!!! Невиданно! И-и-х!!! Настоятельно рекомендую съездить полюбопытствовать! И-и-х, их!!! Чудо инженерной техники!!! Ах, ах! Когда-нибудь такие башни будут стоять в каждом городе!!! Извольте открытку посмотреть! Чудо, просто чудо!!!

Два брата, Фрол и Афанасий Чижики (податной инспектор и акцизный чиновник), перебивая друг друга, спешили поведать собравшемуся «обществу» об увиденной технической диковинке на нижегородской ярмарке (так они по старинке её именовали). Чудо не чудо, но инженер Шухов и вправду построил нечто фееричное. Помимо того, что гиперболоид Владимира Григорьевича снабжал водой всю промышленную выставку, так сия башня поражала посетителей удивительным хитросплетением железной конструкции и при своей кажущейся невесомости выделялась некой стремительностью и в то же время массивностью размеров. Как-никак, а метров тридцать будет!

Чижики показывали и цветные фотографии башни, купленные на ярмарке, чем действительно удивили собравшихся в доме Стогова господ предпринимателей (башню многие уже видели, когда ездили по делам в Нижний). Оба брата ещё б долго ахали и ихали, но резко растворились двери в залу, прервав тем самым «щебетание» (удивительно к ним фамилия подходила всё-таки) обоих Чижиков.

— Ох, господа! А вот и мы! Здравствуйте ещё раз. Отвечу вам сразу на ваш немой вопрос — отловили Ваньку. И уже пытали его насчёт дел злодейских. Странный допрос, господа, доложу я вам! Кстати, чтоб не повторяться лишний раз, как мы его ловили и допрашивали, позвольте убедиться — все ли здесь собрались, заинтересованные в нашем рассказе? Ага, Степана нет! Доктор, будьте любезны, приведите вашего больного. Ему тоже нужно послушать! И его кой о чём поспрошать.

Доктор, довольный тем, что Пальчиков (сам того не ведая) выполнил часть просьбы Холмса, быстро удалился! Однако попросил без него не начинать рассказ (по крайней мере, про допрос точно). Интриган!

Причётник выглядел вполне здоровым (а ведь утром совсем скверен был — как оклемался?). Поседел, правда. Наскоро проинструктировав его, как себя вести в «обществе» (молчать, на вопросы отвечать «да», «нет», истерики не закатывать), Лехов привёл его в залу. А там шёл уже спор!

Ротмистр, выразительно похлопывая стеком по голенищу, убеждал остальных, что: первое — тех двоих надо было там же и вздёрнуть; второе — мордву перепороть и выслать всем скопом куда-нибудь за Тобол; третье — отца Кирилла, допустившего такое потворство и, кстати, ещё не найденного, отправить с ними же. Пускай там и проповедует веру Христову заблудшим душам. А то зажрался тут батюшка на местных подношениях.

Гумбольдта оспаривали. Братья Чижики дополняли общий ажиотаж известными всему Лыскову «ахами» и «ихами». Купцы трясли бородами и чисто по-русски ругательски ругали всех и вся и скопом за всё. Батманов, помахивая интеллигентно пальцем, что-то в углу доказывал насупившемуся по-медвежьи Кузову. Ротмистр аккуратно по-немецки «кипятился» (даже начал говорить «в-четвёртых» с половинкой).

Доктор понял — Пальчиков большую часть уже рассказал. Не беда. На этот случай они с Холмсом разработали ещё одну диспозицию дальнейшей интриги в разговоре.

— Эх, не сдержался Филипп Филипыч! — вздохнул Андрей Павлович. — Что же за десять минут рассказать он успел? Ну да ладно, попробуем закинуть удочку насчёт ангелов для достижения нужного эффекта. (Доводилось Андрею бывать на нескольких допросах, так что какой эффект нужен сыщику, он понимал.)

— Кстати, господа, а вам рассказал Филипп Филипыч о том, каким образом появлялись ангелы в доме Ваньки?

Наступила тишина. Андрей Павлович с неким удовольствием заметил на лице пристава и ротмистра удивлённо-обиженное выражение.

Так. С этими понятно, — еле удержался от того, чтоб по-ребячьи не показать им язык, — а незачем всё было рассказывать, кое-что вы и не знаете!

Заинтриговав слушателей, доктор приступил к рассказу, не забывая при этом внимательно следить за физиогномикой присутствующей публики.

— Помните, я вам рассказывал про ангелов в домике у Ваньки и как этот спектакль подействовал на наших суеверов?

При этих словах Степан вздрогнул, начал мелко креститься и что-то тихо шептать. Доктор сурово посмотрел на нарушителя тишины и продолжил:

— Так вот, обнаружил Иван Иванович внутри домика кой-какие занятные вещицы технического плана.

При этих словах Пальчиков достаточно злобно прошептал:

— Когда успел-то!

Лехов, не обращая внимания, продолжил рассказ о новшествах в деле материализации Ванькиных «ангелов». На середине повествования, затронув тему о наличии в лачужке пустосвята некой технической документации касательно Camera Obscura и Laterna magica [5] (да ещё и на языке Гёте), доктор увидел у одного из слушателей некие незначительные изменения в лице. Надеясь, что верно оценил такого рода изменения в облике фигуранта соотносительно к этой части рассказа (именно в этом месте, по идее Холмса, и должен был проявить себя главный организатор смуты), Андрей поспешил открыть окно настежь. И не спеша вернулся назад.

— Совсем уж душно, господа! Не находите! Лето-то какое жаркое! — произнёс он, мысленно добавив: «Ч-чёрт, где же Иван?!» — Так вот, этот мерзавец, уж не знаю, как он разобрался в описании, соорудил примитивный вариант «волшебного фонаря»! Или помог кто соорудить, может быть… — Пауза.

Андрей с удовлетворением отметил, что не ошибся в дефиниции гримас и сигнал подал вовремя. Но где же сыщик?

— Однако дело не в этом. Мистификацию он совершеннейшую…

— Так. Дело-то как раз в этом. Извините, доктор, что перебил вас.

Холмс появился на пороге внезапно, а ещё неожиданней для всех было поведение собаки: пёс стремительно вбежал впереди хозяина на середину залы и так же стремительно сел; чуть наклонив голову вперёд и вниз, милый пёсик начал разглядывать из-под кустистых седоватых бровей опешивших людей.

— Как правильно заметил Андрей Павлович: «помог кто-то». Так. И этот кто-то находится здесь. Так. И о том, что я точно поеду в Макраша, так как служил одно время во второй экспедиции, каковая занималась делами сект и раскольников, тоже знал. Мне малопонятно пока, для чего он всё это…

Хр-р-русть! Край столешницы дубового стола в момент оказался изломан под крепкими пальцами!

Шварк! Обломки полетели в оцепеневших людей и собаку!

Дзинь! Стекло разлетелось в мелкие дребезги под весом выпрыгнувшего в окно человека!

Щ-щих! Пёс в три прыжка добрался до сквозняка и исчез снаружи!

У-уф-ф. Сыщик развернулся и вприпрыжку (кто бы мог подумать, ай, ай, такой солидный человек вроде бы!) помчался вниз по лестнице к выходу.

И-эх! Доктор вымахнул из второго окна, которое до этого сам же и открывал.

А больше никто из «общества» никаких действий и не произвёл. Почти «немая сцена» по Николаю Васильевичу! Только наоборот: у него тот пришёл, а этот, гм, ушёл.

Андрей с Холмсом (а из окон и другие) увидели одну и ту же картину, правда, с разных ракурсов. Доктор — лежащего навзничь человека и стоящего на его груди передними лапами пса с оскаленной пастью возле горла. Иван — всё то же, но лапы собаки находились на плечах поверженного беглеца. Сверху вообще было страшно смотреть: казалось, что дикий зверь отгрызает человеку голову. Между тем Кэптан никаких действий в отношении лежащего «беглеца» не предпринимал, а рычал, обнажая великолепный ряд белых зубов в сторону живой изгороди из боярышника. Рычал и… боялся. То, что пёс находится в крайне испуганном состоянии (хоть со стороны это было и незаметно), смог понять только подошедший Холмс.

Он отозвал собаку, и тот послушно сел возле ноги, однако по его телу всё ещё пробегала едва уловимая дрожь.

— Ладно, с этим потом разберёмся, кто ж это так его… — отметил для себя Холмс эдакую странность в поведении и обратился к обескураженному доктору, сидевшему на корточках возле тела:

— И?

— Мёртв, — вяло ответил Андрей Павлович.

— Так. Де-ла!

Лежащий на земле Стрегунов (эх, такой купчина — и на тебе!) страшно выглядел. Доктору почему-то подумалось: «Да-а! Такое зарисовать… И назвать: „Последний крик“! Весёлая будет картинка, прости Господи».

И вправду: губы перекосила странная улыбка, один глаз выпучился вверх ко лбу, как будто купец хотел что-то углядеть сзади в последний момент перед смертью, второй был мертвенно спокоен, но на фоне первого смотрелся странно живым; в довершении ко всему кончик языка, торчащий между губ, видимо, был прикушен — резко выделялся кровяной абрис бороды. Последнее добавляло покойному вид клоуна, неудачно сыгравшего последний этюд.

— Отчего? — вяло спросил Холмс. Ему захотелось спать.

— Ну-у… Надо вскрывать… А вообще, от испуга, кажется…

— Угу. Только кого он испугался? Или чего…

— В каком смысле — чего? А… кого?.. Я думаю, не тебя и не меня…

— Буде о пустом, Андрей, такой-то медведюга помер от страха перед собакой? Не-е-т, тут другое! Жалко, не узнали, зачем всё это ему нужно было…

Последние слова услышал судебный пристав.

— Я рядом стоял, когда он сиганул в окно. Знаете, что он прохрипел мне перед прыжком? Власть.

— Власть? Просто власть? Какая власть? Кому? Что? — подошедший Гумбольдт был поражён увиденным и услышанным. — Над кем власть?

Ему никто не ответил.

Молча стояли возле трупа человека, который недавно шутил, смеялся, так интересно рассказывал о мордовском язычестве. Трудно было поверить, что инициатором смертей Пахомки-убогого, Анфисы, Дерябьева, нескольких присяжных оказался купец второй гильдии Сергей Валерианович Стрегунов. Да, собственно, никто и не верил. Взоры обратились к Холмсу.

Иван Иванович поскучнел. Достал из кармана телеграмму.

— Возьмите, Андрей Павлович, ознакомьте желающих с содержимым. А мне надо подумать, — и, присев на скамейку, стоящую в отдалении, незамедлительно погрузился в сон.

— Де-ла! Так-с. Родился, учился… Ага! Вы знали, господа, что Стрегунов по молодости проходил в своё время свидетелем по делу раскольников-душителей? Что? А-а-а, были такие. Мне Холмс рассказывал как-то. Он в архиве изучал это жуткое дело конца 50-х годов по своим каким-то служебным интересам. Это ответвление беспоповщины. По определению 1842 года обер-прокурора графа Н. А. Протасова, относится к вреднейшим сектам. Да и вправду жуткие вещи творили беспоповцы! Помимо самих грязных и возмутительных фактов разврата, кстати, соединённого кровосмешением, изнасилованием и зверскими истязаниями, ещё проповедовали сии «иноки» «красную смерть» [7] и основной девиз сектантства был: «Не согреша, не умолишь».

Водилось у этих «антипок» в практике удушение самовольных мучеников красной верёвкой, а после такого, с вашего позволения, обряда шло моленье и свальный грех. Ужас, ужас! Вот в таких условиях и рос Сергей Валерианович.

— И не только он.

Напряжённо слушавшие доктора люди вздрогнули, когда Холмс вставил свою неожиданную ремарку.

— ?!

— Так. Вы знали, господа, что у него был брат? Старший.

— Иван, а этого нет в телеграмме! Это-то ты когда узнал? — Лехов удивлённо воззрился на проснувшегося приятеля.

— Да уж, когда вы всё успеваете-то!

Пальчиков был удивлён, немного обижен расторопностью московского сыщика и, пожалуй, капельку зол. Холмс улыбнулся (и оказалось, что улыбка у него заразительная, обезоруживающая, да к тому же придавала коллежскому асессору какой-то юношески-безалаберный вид).

— Неважно, Андрей Павлович, неважно… Филипп Филипыч, дорогой, вы уж не обижайтесь, и вы, господа, но, по моему убеждению, это только в провинции так всеобъемлюще и деловито умеют успевать ничего не делать! — И сыщик опять улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

Несмотря на некую ехидность замечания, никто почему-то не оскорбился. Пальчиков помолчал, а потом неожиданно расхохотался (ситуация вообще-то ну никак к смеху не располагала: рядом лежал всё-таки труп известного купца, и светили ой какие разбирательства в дальнейшем).

— Как, как?! Уметь ничего не делать? А-а, нет! Уметь успевать ничего не делать, да? Это вы здорово подметили!

— Это не я. Это кто-то из писателей. [8] Сейчас и не упомню.

Холмс посерьёзнел, помолчал, произнёс:

— Брата его зовут Алексей. В миру. А так — отец Кирилла. Так. Знали? Кстати, есть известия о нём?

— Вот так улыбок тебе казак! — один из братьев Кудрявцевых почесал затылок. Дёрнул себя за бороду. — Неужто батюшка и впрямь братец покойничка? Да-а-а! — и опять зачем-то повторил: — Улыбок тебе казак!

— Как, как? А откуда эта присказка? Ваша? — заинтересовался почему-то Иван.

— Да откуда ж! Это мне, как вы сказали про Кириллу, на язык вскочило. Его присказка. Частенько он так говаривал, когда пил! А что?

— Любопытно. Знал, что у сектантов в ходу арго… Что-то типа своего языка, — пояснил сыщик, — но палиндром!

Пальчиков, Гумбольдт и Батманов прыснули со смеху. Доктор, не сдержавшись, вообще загоготал по-мужицки. Видя недоуменное лицо купца, пояснил:

— Прочтите наоборот.

— Ай да батюшка! — Кудрявцев сконфузился, плюнул, перекрестился. — Тьфу, мерзость какая! Вот и пей с ним после этого. В жизнь с ним больше пить не сяду.

— Боюсь, больше и не придётся. Я думаю, Алексея Стрегунова нужно объявить в розыск. Он один из фигурантов этого дела. Кстати, доктор, вы можете объяснить с психической точки зрения, для чего обоим братьям потребовалось бунтовать мордву? И пойдёмте уже в помещение, гроза подходит, да и тут стоять как-то невместно. Филипп Филипыч, распорядитесь насчёт трупа, пожалуйста.

И Холмс направился в сторону крыльца.

Внутри доктор достаточно долго и сосредоточенно молчал. Пару раз недоуменно качал головой. Потом закусил ус и обескураженно промычал:

— Я так сразу и не могу сказать, — отпустил ни в чём не повинный ус обратно и уже более внятно добавил: — Факты таковы. Судя по последнему слову покойного, им обоим просто нравилось управлять людьми. Чувствовать себя вроде богов. Казнить, миловать. И безнаказанно при этом. Какой же силой внушения нужно обладать, чтоб заставить Ваньку и Антипку падать в обморок при одном только вопросе о них? Дело ясное, что дело тёмное.

Андрей задумчиво поскрёб щеку, продолжил:

— Мне кажется, что бунт — следствие инициативы уже самих мужичков. Так сказать, вышли из-под контроля. И страшные ритуальные убийства Пахомки, Дерябьева — это уже озверевшие язычники сами старались. Вы ведь помните, что поначалу они обходились местной скотиной: телята, овцы. А там дальше звериное, древнее в них сыграло, архаичное… Мне кажется, так.

— Может быть, может быть… — Холмс задумчиво покивал головой, потом неожиданно обратился к стоящему до сих пор истуканом причётнику: — Степан, вы знаете, как пройти до Оленьей горы?

Дожидаясь ответа, глянул в окно.

— Ого! Как быстро гроза прошла-то! Ну так как, Степан?

— Не надоть туды ходить. Гиблое место. Тяжёлое, хромое… Вона батюшка Кирилла сходил лет шесть назад, опосля чудесить зачал. Пил да спал, пил да спал. Да и пил-то как не по-божески — ведрами. И хоть бы что, только лицо мертвенеет, а спать — совсем как покойник… Иногда исчезнет на пару дней, придёт и давай ругаться, да страшно так, непонятно… Не надоть туды ходить… Я не пойду…

— Вот как? Любопытно! А скажи, братец, ты слышал присказку про казака от него? Давно он начал её употреблять?

— Да… Почитай… Аккурат после Олениной горы и стал, стало быть… Не надоть туда ходить, Вашвысокобродь. Хочите, расскажу, как добраться, но сам не пойду…

— Ладно, рассказывай уж. Доктор, пойдёте? Гроза уже прошла.

— С удовольствием. Только ведь уже семь: пока дойдём, пока осмотрим…

— Ну а я на большее сегодня не рассчитываю. После уж, завтра, основательно подойду к осмотру. А сейчас произведём рекогносцировку и обратно! Хоть спокойно вечером мы с вами пивом насладимся. Надеюсь.

И зря надеялся. Не удалось ему посидеть с доктором за кружкой-другой пенного напитка. Да и вообще в этом городе пива он не попьёт.

От автора:

Да, примечаний много. Это не потому, что я люблю усложнять жизнь, а потому, что люблю, когда всё по-честному: ни одной даты на глазок, ни одной детали «а пусть будет так». За каждым фактом — куча источников, и мне хочется, чтобы это чувствовалось.

Если хочется поддержать финальный рывок (последняя глава уже на подходе) — любая «плюшка» будет очень кстати: это как кофе посреди ночи, вроде мелочь, а мысли сразу бегут быстрее. Спасибо, что терпите эти сноски и идёте со мной до конца!

Примечания

1. Всеволод Крестовский. Всеволод Владимирович Крестовский. Русский писатель. Написал (помимо прочих интересных вещей) увлекательный очерк «Петербургские трущобы» о которых знал не понаслышке. Исследовал подземелья Варшавы. Путешествовал по Волге, где очень интересовался подземельями, пещерами, где мог бы Стенька Разин оставить свой клад. Ни шиша не нашел, правда.

2. Полуторасаженных. Сажень — дело такое: творческое, гибкое! Как вы думаете, сколько высота вала крепости? Если (по Черняеву): Великая сажень — 244,0 см, Городовая сажень — 284,8 см, Простая сажень — 150,8 см, Косая сажень — 248 см…. И это не все! Были еще и кладочная, царская, народная, греческая и т.д. Вообще, надо сказать, сажень не является мерой длины в нынешнем ее понимании, хоть и применяется для ее измерения. Она инструмент соизмерения, пропорционирования.

3. Периметр крепости с трехсаженным частоколом. Э-э-э! Вот интересно, много это или мало? Давайте возьмем для примера т.н. сажень тмутараканского камня (еще называют сажень князя Глеба). То есть 142 см (прибл.). Правда это мнение тоже оспаривается, ну да не будем придираться, надо же хоть что-то взять для примера, тем более это самая малая величина. (Сравните с косой саженью). И того получается: частокол метров пять, вал метра два, ров метра три-четыре. О как! И все это, зараза, нужно преодолеть под градом стрел, каменей и еще всякие нечистоты сваливают. Под нечистотами я подразумеваю не картофельные очистки, как вы понимаете! А еще, ежели зимой дело происходит можно и водичкой полить валы!!! И на вас кипяточком сверху (замерзнет позже)!!! Отбили? Замечательно! Ах, еще лезут? На те вам трупы, сначала собачьи! (Их, бедных, в осажденной крепости поперву жруть, но едят не все, оставляют заботливые осаждаемые для любимых ворогов части). Мало? Получите мочу пополам с уксусом (ядер нет уже – чего уж тут стволы охлаждать!)! Адская смесь! Вот и думайте, много это или мало частокол в три сажени да на валу полтора сажени! И еще: Периметр Московского кремля около 2000 метров, Астраханского кремля – 1500 метров, Казанского кремля – 1800 м, Нижегородского – 1800 м. Данные примерные и на 1896 год. Так что Лысковская крепость куды как не маленькая была в свое время! Ничего себе форпост!

4. Цветные фотографии

К 1896 году цветные фотографии уже были известны благодаря работам Максвелла, Фогеля, Мите. Однако практическое (поточное) применение они получили лишь только после 1902 года, когда Адольф Мите впервые продемонстрировал фотокамеру для трехцветной съемки в Берлине. Большой вклад в дело цветной фотографии внес ученик Мите С.М. Прокудин-Горский, разработавший технологии, позволяющие уменьшить выдержку и увеличить возможности тиражирования снимка. Прокудин-Горский также открыл в 1905 г. свой рецепт сенсибилизатора, создававшего максимальную чувствительность к красно-оранжевому участку спектра, превзойдя в этом отношении А.Мите.

5. Camera Obscura и Laterna magica

Камера-обскура. В переводе с языка Вергилия – «комната темная ». Бр-р-р, вот слышится что-то зловещее в этом названии! Вообще-то – древний вариант фотоаппарата. Причем очень древний, встречаются описания аж у моистов – последователей Мо Ди (китайский философ 4 века до нашей эры), Аристотеля (350 год до нашей эры), Ибн ал-Хайсам (10 век).

Латерна магика. С того же языка (а куда без латыни-то?) – фонарь волшебный. Устройство для проектирования картинок на экран. Любопытная деталь: Христиан Гюйгенс скрывал факт своей причастности к сему изобретению, так как на то время (1659 год) уж больно много мошенников начали использовать фонарь для запугивания людей.

У реального персонажа при аресте нашли три темных ящика с оплывшими свечками внутри, фольгу, фигурки ангелов, вырезанных из белой бумаги с привязанными к ним веревочками для шевеления. Прям третий братец Люмьер! Прав был в далеком 17 веке дядя Христя! Ох, как прав!

6. Красная смерть

Убийство посредством удушения красной подушкой, с которой убийца, в красной рубахе, выходит из подполья к приговоренному бедняге. Изуверство в виде душительства, именуемого «красной смертью», было подтверждено приговором присяжных заседателей по делу крестьян Шуйского уезда, Владимирской губернии Прокопия и Федора Мауриных, привлеченных в 1897 г. по обвинению в удушении крестьянина Андрея Зорина по религиозному фанатизму.

Данные из книги С.В. Булгакова (1859 г - ???) «Справочник по ересям, сектам и расколам».

Антипок. Антипка. Анчутка.

Антип, Антипка – результат народной переделки имени противника Бога – Антихриста. Черт, «антибог», приобрел свое имя еще и потому, что называть черта его настоящим именем было небезопасно; произнесение имени как бы материализовывало своего носителя.

Любит иногда милейший Андрей Павлович щегольнуть словечками такими эдакими из народа!

7. Кто-то из писателей.

Парафраз из «Обыкновенной истории» А.И. Гончарова. Слова П.И. Адуева: «Это в провинции как-то умеют ничего не делать…».