Глава 4
«Не вороши, коли пальцы нехороши»
Опять убили? Смерть исправника. Доктор озабочен: Холмс пропал. Что случилось в лесу. Надёжная собака. Приезд Гумбольдта с эскадроном солдат. Появление Холмса. Откуда шишка? Лехов и Холмс отправляются вместе с исправником в Макраша. Не до пива.
«Уби-и-и-ли-и! Уби-и-и-ли!» — Лехов, начиная мягко ненавидеть Степана, выскочил из дома и моментально наткнулся на дьячка. (По какой-то причине Франтов спешил сообщать такого рода новости в первую очередь доктору.) Того трясло. Ох, и нехорошо-то как трясло. Дьяк что-то бормотал, судорожно взмахивая руками. Андрей по привычке определил: ажитофазия.[1]
«Это не просто истерика, как вчера при встрече с Холмсом. Тут что-то серьёзней. Исправник? Холмс? Отец Кирилла? Что же его так испугало? Ладно, попробуем дедовским методом…» — и Лехов размашисто, мощной дланью врача, отвесил пощёчину. Голова Степана резко дёрнулась, он всхлипнул, сел на землю, обхватил голову руками и вдруг спокойно произнёс: «Как тогда… тёлка…» От того, что сказано это было абсолютно равнодушным и «пустым» голосом, Андрея перетряхнуло. Он поднял причётника и аккуратно посадил на крыльцо.
«Так, что же делать? — напряжённо думал он. — Ну, это я ему сейчас вколю… Надо узнать о Холмсе. Так. О батюшке. Так. Потом телефонировать в Нижний. Так. Тьфу, и вправду, пообщаешься с Ваней — привяжется. А как же Степан добрался? Без лошади? Сколько же он шёл? Чёрт, лезут в голову всякие неконструктивные мысли. Потом. Это потом».
Через полтора часа, уложив спать несчастного свидетеля расправы с Дерябьевым, он рассказывал Батманову, Пальчикову и Стрегунову (последний вообще был ранней «пташкой», в отличие от должностных лиц) подробности смертоубийства, вызнанные от Степана. Со слов доктора выходило мерзко. Очень скверно и мерзко.
Дурак исправник с ходу же, ещё при въезде в село, выпорол первых же попавшихся под руку мужиков. И, судя по рассказу Степана, было ему всё равно: русский ли, мордвин ли. Пока он занимался столь неразумной экзекуцией, треть населения сбежала в лес. И не просто сбежало! Разобрали часть мостков через ручьи и овраги, завалили основные тропы хворостом, тяжёлыми брёвнами и всяким лесным мусором, а самое главное — предупредили «бога» своего (так они его стали называть) Ваньку.
На одной из дорожек забили насмерть дубинками и бросили в болото человек десять понятых, а исправника подвергли участи Пахомки-убогого: разорвали пополам на дубах. Собранные останки с руганью утопили в том же болоте. Из пятидесяти чиновников, неведомо зачем поехавших с Дерябьевым (почему не взял хотя бы пару солдат — непонятно), резвыми оказались, а значит, и живыми, лишь двадцать три человека. Судьба остальных — удручающая.
На протяжении короткого рассказа (доктор не стал нагнетать и так напряжённую обстановку тягостными подробностями) все трое дёргали себя за бороды и играли желваками. Наконец Стрегунов почему-то выдавил:
— А что батюшка? Известия есть? И ваш друг, надеюсь, он не туда поехал?
— Нет. Холмс обещал быть… сейчас, десять… к полудню. Он пунктуален. На счёт отца Кирилла не знаю. — Доктор взъерошил волосы.
Пальчиков подытожил:
— Ясно. Надо в Арзамас телефонировать [2]. Гумбольдту Аркадию Витольдовичу. На исправника с Нижнего надеяться — волокита. Он с солдатами через неделю только доберётся. Да и огласка нам ни к чему лишняя. Хотя чего уж теперь…
Угрюмо разошлись: доктор к пациенту и ждать Холмса (уже начал переживать за него, так как понимал, куда тот поехал «охотиться»), Пальчиков на почтамт, Батманов со Стрегуновым… А те — Бог знает куда…
Холмс в лесу хищно оглянулся и направился вдоль оврага с одной ему известной целью. Шёл он не торопясь, высматривая что-то ему известное. Собака если и отбегала от него, то метров на пять — не больше. Проблуждав в лесу так около двух часов, Иван вышел к овражистой речушке. За оврагом угадывалась вековая липовая роща. Вот за этой-то рощей, со слов Степана, и находилось капище.
Приметив малую тропку вдоль крутого берега, он двинулся вперёд и чуть вниз, надеясь найти либо мосток, либо брод. Мосток был. Однако перейти по нему не представлялось никакой возможности: кто-то аккуратно разобрал его по брёвнам и сложил на противоположной стороне речки.
«Так. Не иначе как автохтоны постарались. А зачем? Так. Ясно. Ведь должен был к вечеру инспектор приехать с командой иезуитов. Ха! Попробуем найти брод или следующий мосток». — Приняв решение, Холмс начал подниматься кверху по тропке. Вдруг собака глухо зарычала, показывая хозяину, что кто-то сзади них есть и этот «кто-то» недалеко. Иван Иванович обернулся лицом к лесу, придерживая собаку за ошейник…
Резкий удар по затылку стремительно принудил переместить его тело в горизонтальное положение, и он чудом не свалился в овраг, зацепившись рукой за собаку при падении, а одеждой — за корягу на краю яра. Последняя мысль была удручающе-недоуменной: «Как подобрались… Кэптан… Кто…»
Собака глухо рычала то в сторону речки, то в сторону леса. Наконец успокоилась, почувствовав, что чужой запах начал ослабевать. Приступила к собачьей реанимации своего лежащего без сознания хозяина: начала вылизывать языком лицо. Поскольку результат был нулевой, Капитан улёгся возле головы человека и напряжённо уставился ему в глаза. Оставить его одного он не мог: чужой запах то приближался, то отдалялся; пёс нервничал и регулярно обозначал рычанием своё присутствие в сторону леса.
Филипп Филипыч Пальчиков, уныло попивая в одиночестве пиво, размышлял:
«А немало ли эскадрона-то? Что им, мордве, сто человек? Да и как в лес они сунутся? С одной стороны, как ни крути, а те на рысях часа через четыре будут (скорость! — из Нижнего, действительно, день на пятый объявятся), а с другой стороны — ой, как по головке не погладят! Ротмистр, конечно, приятель и собутыльник отменный… Да и человек надёжный — в „турецкую“ доводилось из одной фляги коньяк пивать! Однако ж не его это дело — по лесам бунты усмирять! А с третьей стороны — меры быстро принял, молодец!!!» — от этой мысли становой пристав немного повеселел. — «Дай Бог-то ухватим ирода за пятки сегодня, узнаем…» Тут мысли Пальчикова обратились к страшной смерти помощника: «Надо ж, каково погибнуть пришлось бедолаге. И чего он, дурак (прости, Господи), хоть бы пять урядников не взял? Совсем мордву за людей не считал, видимо! И я хорош, понадеялся… На кого? На Дерябьева! Ох…»
Филипп Филипыч достал стародавний брегет и допил пиво:
«Ещё часа два, пожалуй, раньше часу ждать нечего. Пойду к доктору, может, его этот… Холмс объявился? Узнаю у Лехова, что за шишка такая он? И по нашему ведомству, интересно, кто таков? Вроде говорил доктор, что коллежский асессор? Интересно…»
Аркадий Витольдович Гумбольдт был очень решительный человек. Как все немцы, пускай даже и обрусевшие в третьем колене, очень не любил он безалаберщины, справедливо считая, что Россию губит слабость к трём словам: «Авось, небось и хрен с ним». Выслушав спутанный рассказ Пальчикова о сумятице в Макраша, ротмистр незамедлительно поднял драгунов в седло, добавив про себя: «Да уж, пора к этим трём любимым русским словам присоединить ещё одно: „так получилось“. Вот ведь тюти какие! Нет чтоб выпороть каждого третьего для порядку… Чего тянули?» И Гумбольдт тянуть не стал. Уже через полчаса энергичною полевой рысью резервный эскадрон 44‑го драгунского нижегородского полка Его Императорского Величества поспешил в Лысково.
К двум часам дня события стали развиваться более чем стремительно. Не успели «главные люди» города собраться у Алексея Григорьевича Батманова, как одновременно появились: бряцавший железом шпор ротмистр Гумбольдт, узнавший о случившемся представитель епископа Алексея (викария Нижегородской епархии) протодиакон Василий Русых и грязный, с большущей шишкой на затылке, Холмс.
Первый вошедший был энергичен, собран и по-военному лапидарен:
— Добрый день, господа. Филипп Филипыч, вы верхом или на дрожках поедете?
Протодиакон же был мрачен и тоже немногословен:
— Владыко шлёт вам своё благословение. Мне же надлежит ехать с вами.
Холмсу, судя по виду его одежды и затылка, было совсем не до объяснений:
— Добрый день, господа. Про состояние моей головы потом. Доктор, ротмистр, будьте любезны, обождите меня, пока я переоденусь в чистое платье. Кстати, где у вас почтамт? Придётся отправить телеграмму на службу о задержке. С такой головой-то… Пару дней придётся подлечиться, я думаю. И лучше бы в дрожках — мне, как видите, сейчас не до седла.
Примечания
1.Ажитофазия. Ускоренная, малопонятная речь. Сопровождается нескоординированными движениями рук, общим возбуждением. Наш врач хоть и хирург по специализации, однако большой любитель литературы по судебной психиатрии, даже журнал выписывал — «Архив психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии», который к большому сожалению Андрея Павловича прекратил своё существование в 1896 году. Такого рода «хобби» доктора не раз помогало Холмсу и Лехову в их совместных похождениях.
2.Телефонировать.
В Арзамасе телефонный узел был, как и в Нижнем Городе (в Нижнем вообще на момент устроения выставки 1896 года было 499 номеров). А вот по Лысково данных нет. Однако ж город этот являлся крупным торговым речным путем. Сделки оформлялись немалые. Как же без телефона-то?