Глава 2
«Что дом, то содом; что двор, то гомор; что улица, то блудница»
Прибытие странного пассажира с не менее странной собакой. Лесков рассказывает о появлении ангелов. И.И. Холмсу мешают попробовать новое пиво.
— Да уж, тихий городок! Пристань-то! Пристань! Ох, здорова! Пароходов-то... Так-с. Баржи. Одна, две, три… С хлебом, что ли? Улицы широкие. Эге! А это надо думать пивоваренные и винокуренные заводы? Ну да, точно! Тихий городок? Народ кишмя кишит на пристани! Ужас, ужас! Ну Андрей Павлович!!! Дай только увидеть тебя…
Крупный, рыжеволосый мужчина, сходящий с трапа парохода в Лысково, был явно неудовлетворен представшей перед его взором панорамой города. — Тихий городок! Отдохнешь! Свежий воздух! Рыбалка! Ну да ладно, хоть пивка без суеты попью…
Мужчину сопровождала рослая, элегантная, физкультурного вида собака: кофейный с проседью окрас, крупная, обросшая жестким проволочным волосом морда и купированный хвост позволяли в ней увидеть континентальную легавую [1], если бы не коротко обрезанные уши, мощные, толстые лапищи и жесткий, цепкий взгляд не охотника, но сторожа. Еще на пароходе отметили пассажиры, что вечно спящий в шезлонге [2] мужчина и лежащая рядом с ним собака неуловимо похожи. И чем только? Он крупный, можно сказать, корпулентного вида, собака же статная, под шерстью угадывались пружины-мышцы. Однако подошедший к этой паре человек охотничьей наружности с вопросом: «А что за порода, в какую охоту взять можно?» — сразу получил в ответ сухое: — «С какой целью интересуетесь?»
После чего немедленно ретировался к приятелю, которому почему-то шепотом заметил: — Вроде спят оба, из-под бровей-то не видно, а как ближе подошел — как углем обожгло, сначала от собаки, потом от этого… Жуть, и на кого ж он с ней охотится?
Пассажир со странной собакой сошел на пристань и уверенно (как знал куда) направился в сторону Большой Стоялой улицы.
К западу от великолепного дворца князя Георгия Александровича Грузинского, на крутом берегу Волги, в бывшем доме всесильного хозяина Лысково Евграфа Александровича Стогова, собралось общество. Высокое. И цель собрания была высокая: через неделю приезжал всемогущественный хозяин нижегородской губернии, действительный статский советник, генерал-лейтенант, обладатель ордена св. Георгия 4-й степени и прочая, прочая, прочая… губернатор Баранов Николай Михайлович.
"А зачем? Зачем, спрашивается, столь высокопоставленному лицу приезжать в Лысково? Неужто пива знаменитого попить да раками закусить? Э, нет! Тут что-то не так! Эх, не было у мужика хлопот, купил мужик пивзавод… Может на счет заводиков наших? Да вроде все уж давно на мази: дадено, подчищено, утрясено… Эх!" — примерно в таком ключе ворочались мысли в голове у Батманова Алексея Григорьевича; градоначальника и откупщика некоторых предприятий Лыскова, Васильсурска и Нижнего города.
— Ну-с, что у нас плохого? — Батманов обернулся к сидевшему за столом "обчеству"
— Да тихо всё, Алексей Григорьевич, как обычно, — лениво поднося ко рту знаменитые лысковские сухарики, отозвался один из братьев купцов Кудрявцевых.
— Ну да, ну да! Ерш в уху! А чего он тогда к нам крюку дает? Эх, хвостом вас по голове! Ответом ему было вкусное, хрустящее, булькающее молчание; способствовало такой аппетитной тишине поглощение действительно «пальчики оближешь» местных сухариков и запиваемых к тому же не менее вкусным пивом.
— Господа?!!! А вы знаете, что случилось в Макраша? — Вошедший земской врач Лехов был взвинчен и немного на «взводе». Собрание дружно рассмеялось. И чуть ли не хором:
— А вы опять, любезнейший Андрей Палыч, ездили к своему колдуну мистицизмом заниматься? Врач мотнул головой, с шумом выхлебал стакан предложенного пива и выпалил: — Ангелы там появились!!!
Сразу стало интересно; сухарики и пиво были забыты. Общество потребовало детализации. И Андрей Павлович Лехов, образованнейший человек, закончивший с отличием Московский Университет, узнавший во время войны «почем фунт лиха», не раз раненный, много чего повидавший и циник по причине профессиональной деятельности, с деталями, эмоциями, помогая себе «приличной» и «неприличной» для светского человека жестикуляцией начал рассказывать:
«Как вам я уже рассказывал, ко мне приезжает старый приятель И.И. Холмс… Что!? А… Он из обрусевших англичан. Его пращур, кажется, еще при Петре Великом на службу к нам попал, а при Екатерине они уже начали представляться как Холмс. Почему, почему! У нас, знаете ли, с произношением фамилии как Гольмс не шибко-то в чины и выбьешься… Да нет, я же говорю, как произносить! Да и сам он православный… Да сами увидите скоро: чистый воды уэльсец! Он и сам как-то говорил: «Мы валлийцы две вещи стойко передаем: упрямство в работе и рыжину в окрасе». Да не про него речь, не перебивайте!
Так вот, тут у нас в Лыскове шумно очень для рыбалки, а вот в Макраша — самое то! Ну я и отправился на рекогносцировку: местечко для нашего капитана присмотреть на недельку. А? Не, он по полицейскому департаменту числится. В ведомстве Путилина служит, между прочим. Так бишь, о чем это я? А вы меня не перебивайте! Так-с! Подхожу я к домику, помните тот, возле заводи? Ага! А там… Представляете, наш колдун отшельником заделался! Его местная мордва чуть ли не богом провозглашает! Да что мордва — уже и часть русских святым его кличут! И все как один вопят: «К нему ангелы прилетают, с разными наказами от Христосика!» А он у ангелов совета спрашивает, как ему исцелить того или иного болезного, покражу найти или там человека худого указать, когда день удачный будет для торга… И вот что интересно, я три дня наблюдал, смотрел; есть там у меня пару-тройку пациентов из безнадежных с диагнозом… Ну да вам это не интересно будет… Так они на поправку пошли!!! Погодите, погодите! Я сам знаю случаи исцеления с помощью суггестии. Но не в этом случае! Поверьте мне, как врачу — это были живые трупы! Были!!! Я направился к отцу Кирилле узнать, что там с колдуном случилось и что де он обо всем этом думает… Ну… Вы же знаете — батюшка и так-то любитель по душам за чаркой говорить, а нынче уж и вовсе молитвы Бахусу возносит еженощно! Больше толку от псаломщика его было, Степана. И вот тот уж мне порассказал страстей! А что вы смеетесь, Сергей Валерианович? Сейчас не до смешков будет.
Однажды он подкараулил (ему бы к Холмсу в помощники, а не в церкви приходской книгой заведовать) под утро, как наш Ванька-Ангел (его так мордва стала звать), собрав мужиков десять, тихими тропками в лес их повел. Наш следопыт за ними тайно. Так и дошли до капища бывшего, причем самого дальнего. О ближних Степан, да и многие, знали; знали так же, что хоть и крещеные мордвины, а по своим языческим праздникам все равно туда ходят! Правда вреда от их сборищ не было, ну и смотрели «сквозь пальцы». Досмотрелись! То, что на капище увидел дьяк, он, говорит, до сих пор без дрожи вспоминать не может. Видел он, как собрал Ванька в круг своих приспешников и начал им говорить: — Служите мне, да Христосику верою-правдою! Наказываю всем вам святую веру вашу в тайности сохранить. А кто не сохранит нашей тайности, того я велю разорвать вон на этих дубах согнутых! Верный мой апостол Григорий, покажи, чтобы все казнились от малого до великого…
А дальше взял этот самый Григорий заранее уведенного телка, привязал разными ногами к разным согнутым дубам, а потом провел косой по толстой веревке, связующей согнутые верхушки. Степан говорил, что теленок разорвался так быстро, даже и моргнуть не успел. Полтела возле новоявленных язычников шлепнулось, а оторванная голова с малой частью тела упала за немалым саженей в пяти от него. Погодите, это еще не все! Дальше эти монстры начали закапывать останки телка (дьяк чуть не обмер, когда один за головой пошел), а бес этот им и говорит:
— То, православная мордва, люди Боговы, что вы теперь видели, будет всякому, кто скажет русским про нашу веру и укажет место, где мы собираемся на молельню…
Да знаю я, что вы год прожили среди глухой мордвы по делам компании! Подождите… Так вот, Степан дождался, пока они уйдут, потом взял палку и начал тыкать в разные места капища. И натыкал — нашел разорванное пополам тело Пахомки-убогого. Что? Да жил он в Макраша. Красивый парень, добрый, и девки его любили — хотя идиот, конечно. Да я не ругаюсь — диагноз, знаете ли! Часто их видели вместе с Анфисой-сиротой последнее время. Любовь! Та, надо сказать, малахольная тоже малость была. (Связались: слепой с одноглазым)! Так дальше мне Степан вот что рассказал:
«…и разговорил я одну из мордвинок молодых, из тех, что кажную ночку у отшельничка нашего в молитвах и очищениях проводят. Она-то и поведала, коим образом ирод их в постель затаскивает! Представляете, Андрей Павлович, он им показывал специально выкопанные ямы и говорил, дескать, кто из вас прелюбодеянием будет заниматься, того в землю живым закопаем!!! А с ним — сие не грех, а очищение, потому как ангел в это время в нем сидит. Ангел, как же! Так же он и Анфису ссильничал, тиран богомерзкий. Да только та не перенесла этого, пошла да утопилась, а перед смертью Пахомке все рассказала. Уж не знаю, как он ее понял — да таким-то слова и не нужны, они все сердцем больше общались, — но отправился убогий к этому аспиду вечерком. Да и пропал. Теперь вот… нашелся… Упокой Господи его душу безгрешную…».
Вот такая омерзительная историйка, господа. Надо принимать меры. Кстати, я к вам утречком помчался пораньше, а вот дьяк к батюшке — он его наконец-то вменяемым застал. Как бы отец Кирилла дров не наломал. Что вы молчите, господа? Что делать будем?»
Несмотря на дважды заданный вопрос, в комнате тяжело молчали.
— Да-а-а! А вы уверены, что ваш Степан не того? — Сергей Валерианович Стрегунов выразительно щелкнул себя по кадыку. Доктор мотнул отрицательно головой:
- Капли в рот не берет. Крепкой веры мужичок.
— Да-а-а… Странно все это. Непонятно. Вы же знаете, господа, что я около года жил возле мордвы, что на реке Сереше обитает. Дела-с, знаете ли, были! Так вот, их кем угодно можно обозвать: темными, глухими, недалекими, дикарями, иногда жадными, иногда нет, то вспылят по пустякам, поссорятся, за дубье хватаются! Потом мирятся так же быстро, поют, смеются… Дети-с! Но вот так… Да и не позволяет им издревле язычество ихнее такие зверства учинять. Они всё больше, понимаете ли, без жертв вообще обходятся! Максимум жертва — травинки сожгут! Да-с! Соберутся на свой озкст (что-то вроде молельни по-ихнему), начнут озолму-молитву петь, покружатся после, вина если есть попьют, лепешек поедят… Часть в землю закопают, вином польют — бога своего Нишку еще раз пославят… Вот и всё жертвоприношение. Так вот-с., но чтобы живое существо, да таким способом? А потом еще и человека? Увольте-с, но нелепица какая-то с рассказа вашего образовалась! Но даже если и так, — это ж каким нужно быть зверем и деспотом, чтобы детские умы их так замутить, да на такое наставить?! Уж даже и не знаю… Купец широко развел руки в сторону и встал со стула. Подошел к окну. Забарабанил пальцами по стеклу. Что-то такое очень быстрое, неуловимо-знакомое. Губернатор, не задумываясь, начал постукивать по столешнице, невольно подражая Стрегунову. Если бы какой-нибудь человек подошел к дверям в этот момент, то сразу бы уловил в этом групповом завораживающем постукивании некий отрывок из произведения великого Шопена, а именно траурный марш.
— Хватит, — Батманов резко, громко оборвал ладонью по столу затянувшееся невольное камлание:
— Филипп Филипыч, будьте любезны, пошлите человека за исправником. И еще одного — оповестить Владыку. Без церкви тут не обойтись. Отдав распоряжения, Алексей Григорьевич резко сгорбился; постарел:
— Дождались блинов поминальных. И губернатор еще… Это ж надо, 20 век на дворе, а у нас… Теленка… Убогого…. Мокша чертова…
***
«Уби-и-и-или-и! Уби-и-и-ли!» — кто-то истошно орал на улице. И крик неумолимо приближался к парадному подъезду дома царкосельского купца, внебрачного сына князя А.Г. Грузинского (Грузинского) и бывшего всесильного диктатора Лысково Евграфа Александровича Стогова. Доктор, видимо, узнав кричавшего, поторопился на улицу.
И.И. Холмс без труда отыскал на Большой Стоялой улице гостиницу, которую присоветовал в письме Лехов. Благо она, как и множество постоялых дворов, находилась на этой улице. (Недаром Стоялая!). Договорившись о номере и велев отнести багаж, штабс-капитан отправился в ближайшую пивную, планируя найти местечко поскромней: две-три сосиски, пару пива… и тишина… и тишина. Искомое находилось чуть в глубине от центральной улицы — саженей в сотне от гостиницы. Иван спустился в прохладный подвал, заказал пива, сдул пену с запотевшей кружки… Эх… Вздохнул, как человек, наконец-то приблизившийся к рубежу столь до того неуловимого счастья… Еще раз оглядел кружку, словно не веря своим глазам, и поднес решительно к губам…
— Уби-и-и-или-и! Уби-и-и-ли! — вопль ощутимо (и очень быстро) приближался к запланированному счастью. Холмс крякнул с досады и энергично направился к выходу: пиво он любил употреблять таким образом, дабы чинность сего действа не нарушали всяческие вопли! И уж тем более вопли, извещающие всему белому свету об убийстве!
В этот день отведать великолепного пенного напитка ему не удалось.
***
Примечания
1.Легавая.
На самом деле не очень-то и легавая. По описанию отчасти похожа на: либо баварского волкодава (есть на фото и портрете Елизаветы Баварской 1876) – вроде как в предках ризеншнауцеров числится, либо похожа на брусбарта – жесткошерстную брудастую легавую. Однако на время описываемых событий (1896 год) брусбарты исчезли (в 70-х годах 19 века приезжал в Москву англичанин, имея цель найти оных псов, но уехал только с фотографией брусбарта и… овчарками (так у Сабанеева!)). Причина же исчезновения породы: «русские брусбарты имели многие несомненные достоинства — отличное чутье, хороший поиск, поноску и замечательную выносливость и что причинами исчезновения породы были главным образом их непривлекательная внешность и злобность». (Л. Сабанеев).
Уши ни у тех, ни у других обрезаны не были – это, так сказать, моя фантазия! Как и окрас собаки. Баварец описан как: «черно-бурый», брусбарт как: «пепельный, с кофейными пятнами». Так что собака Холмса Капитан собирательный образ.
2.Шезлонг.
Да знаю я, что шезлонг изобрел (а точнее сказать модифицировал и раскрутил) французский дизайнер Ле Корбюзье в 1929 году. Однако на конец 19 века шезлонги уже были известны в «Европах» как… санаторные лежаки для чахоточных. Так что «длинный стул» для ленивого возлежания на пляже обязан своему «рождению» … туберкулезу. И в качестве место для сиденья вполне мог использоваться на судне даже и не для больных людей.
Да и не знаю я, на чем сидели на палубе в то время. (Собственно, как и в нынешнее). А шезлонг вроде уже использовался, судя по фотографиям начала 20 века.