ГЛАВА 9: САДОВНИК ИЗ БОТАНИЧЕСКОГО САДА

Серое питерское утро вцепилось в окна машины мокрыми пальцами. Я сидела на пассажирском сиденье, пытаясь не думать о том, как пахнет вчерашний гараж — озоном, страхом и миндалём. Вместо этого я смотрела на затылок Егора. Волосы, коротко стриженные, чуть взъерошились на макушке, будто он всю ночь водил по ним рукой. Знак беспокойства. Утешительно было знать, что не я одна чувствовала себя выжатой тряпкой после вчерашнего.

— По наводке Лены, — голос Егора был ровным, профессиональным, но в нём проскальзывала усталость. — Отставной ботаник, Глеб Аркадьевич. Коллега Родина по университету лет двадцать назад. Лена говорит, он боится телефонов, так что просто нагрянем.

— Идеальный план, — сказала я, пытаясь влить в голос бодрость. — Люблю неожиданные визиты. Особенно к пугливым старичкам, которые могут быть связаны с магами-убийцами. Это как допинг с утра.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка, но что-то близкое. Мой маленький успех.

Мы остановились у старого дома на окраине Петроградки. Не то чтобы трущобы, но здание явно помнило лучшие дни — лепнина облупилась, подъездная дверь не закрывалась. Запах подъезда — тёплый, сложный букет из котлет, сырости, лака для паркета и пыли. Я вдыхала его, отключая назойливый внутренний компас, искавший следы смерти. Пока что — только следы жизни, причём очень давней.

Глеб Аркадьевич открыл на цепочку. Глаза, увеличенные толстыми стёклами очков, метнулись к Егору, потом ко мне, снова к Егору. Он пахн сухими травами, старыми книгами и острым, птичьим страхом.

— Мы из… — начал Егор, показывая удостоверение.

— Знаю, знаю, заходите, — профессор засеменил, отстёгивая цепочку. Его руки дрожали. — Я ждал. Рано или поздно. Всё к этому шло.

Его квартира была одним сплошным кабинетом. Книги лежали не только на полках, но и на полу, на стульях, на подоконниках. В воздухе висела лёгкая, знакомая мне пыльца старинной бумаги. Среди этого хаоса царил странный порядок. На столе, под лампой с зелёным стеклом, стояли микроскоп и аккуратные стопки засушенных растений.

Глеб Аркадьевич засуетился, пытаясь убрать с дивана фолиант в кожаном переплёте.

— Не беспокойтесь, — сказала я мягче. — Мы ненадолго. Нас интересует Игорь Родин.

Имя подействовало как удар тока. Старик замер, потом медленно опустился в кресло. Оно жалобно скрипнуло.

— Игорь… — он протёр очки краем жилетки. — Гениальный ум. И абсолютно безумный. Вы знаете, он сравнивал человеческую психику с мицелием гриба? Сложная, разветвлённая сеть, способная передавать сигналы на расстоянии. Травму, боль, страх.

Егор сел на край стула, не спуская с него глаз. Я осталась стоять, прислонившись к этажерке, позволяя «Фону» квартиры омывать меня. Тут было тихо. Слишком тихо для такого количества старья. Профессор словно вычистил все посторонние эмоции, оставив только слабый, ровный гул интеллектуального сосредоточения.

— И как это связано с растениями? — спросил Егор.

— Резонанс! — Глеб Аркадьевич оживился, на мгновение забыв о страхе. — Он искал точки соприкосновения. Доказывал, что определённые виды, подвергнутые стрессу — скажем, боли, — излучают сигнал. А если создать правильный «приёмник»… предмет, пропитанный этой болью… он может передавать сигнал дальше. Настраивать один живой организм на другого. Как камертон.

Меня слегка затошнило. Всё вставало на свои места с отвратительной ясностью. Статуэтка. Волков. Эхо ужаса.

— Симулякры, — прошептала я.

Профессор резко обернулся ко мне, его глаза за стёклами стали огромными.

— Вы… вы знаете термин. Значит, вы уже видели результаты его работы.

— Мы нашли один такой «камертон», — сказал Егор сухо. — Он убил человека. Где Родин мог ставить свои опыты?

Глеб Аркадьевич сжался, будто от холода.

— Университет его выгнал ещё в девяностых. Слишком… радикальные методы. Но у него были поклонники. Спонсоры. Говорили, он получил доступ к старой оранжерее. Частной. Принадлежала одному… обществу.

Он не решался назвать имя. «Астрея» висела в воздухе неслышимым, тяжёлым звоном.

— Где? — односложно бросил Егор.

Профессор заёрзал.

— Я… я могу показать. Только… вы меня потом не выдадите? Он… Игорь не прощает предательства. Даже мысленного.

— Мы заинтересованы в вашей безопасности, Глеб Аркадьевич, — сказала я, и это была не ложь. Этот дрожащий старичок был живой нитью, и его нужно было беречь. — Покажите нам место. И всё, вы больше нас не увидите.

Он посмотрел на меня с такой надеждой, что стало больно. Потом кивнул, поднялся и, ковыляя, пошёл к прихожей за стареньким плащом.

Пока он отворачивался, Егор встретился со мной взглядом. Его брови были чуть приподняты — безмолвный вопрос: «Веришь?». Я едва заметно кивнула. Страх профессора был настоящим, липким и многолетним. И пах он не ложью, а той же сухой травой и пылью, что и вся его квартира.

Отличное начало дня, — подумала я, следуя за ними в подъезд. Сначала гараж с покойником, теперь экскурсия в ботанический сад кошмаров вместе с пугливым энтузиастом. Надо будет завести дневник интересных выходных.

Место оказалось не в самом Ботаническом саду, а на одной из тихих, заповедных улочек за ним. Старый, некогда богатый особняк, теперь скрытый за разросшимся буйством сирени и клёнов. Сад был заброшен, дорожки заросли. Оранжерея — длинное стеклянное строение с ржавым каркасом — пряталась в глубине, будто стыдясь своего состояния.

Глеб Аркадьевич остановился у калитки, не решаясь войти.

— Здесь… последний раз я был лет двадцать назад. Он тогда только начинал. Говорил о «новой симбиотической этике», — старик нервно облизнул губы. — Я ушёл, когда увидел, какие образцы он начал собирать.

— Образцы? — спросил Егор, уже осматривая заросший двор, оценивая подступы, точки входа и выхода.

— Растительный материал, — голос профессора дрогнул. — Не совсем обычный.

Я переступила порог сада первой. Тишина здесь была иной. Не мирной, а затаившейся, прислушивающейся. Воздух пах влажной землёй, гниющими листьями и чем-то ещё… сладковатым, приторным, как испорченный мёд. Я с усилием отогнала ассоциацию с запахом разложения. Просто старая оранжерея, Карина. Просто парник. Ничего страшного.

Егор легко, почти бесшумно, обошёл особняк и вернулся, качая головой.

— Заперто наглухо, ставни. Но в оранжерею, кажется, можно.

Дверь в стеклянную постройку действительно висела на одной петле. Егор движением плеча осадил её, и нас охватило волной спёртого, тёплого воздуха. Тот сладковатый запах ударил в нос сильнее.

Внутри царил хаос, но хаос странно организованный. Стеллажи с пустыми горшками стояли ровными рядами. Часть стеклянной крыши была разбита, и сквозь неё лезла бузина, словно пытаясь сбежать наружу. Но в центре, под самым большим проёмом, куда падал серый свет, стоял длинный стол. И на нём лежали не растения.

Я подошла ближе, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Это был гербарий. Но вместо стеблей и листьев под тонкой, прозрачной калькой были аккуратно расправлены и закреплены… пряди человеческих волос. Русые, тёмные, седые. К каждой прядке булавкой был приколот маленький, пожелтевший фотографический снимок.

Я наклонилась над одним. На фото — улыбающаяся женщина лет сорока. Подпись чернилами: «Образец №14. Хроническая тревожность, стадия обострения. Удовлетворительная проводимость». Я почувствовала лёгкое головокружение.

Егор стоял рядом, его лицо было каменным. Он смотрел на другой «экземпляр». Я перевела взгляд. На чёрно-белом фото — Артём Волков. Моложе, без седины, но это был он. Его прядь, тёмная с проседью, лежала под калькой, как редкий папоротник.

— Новый симбиотический этикет, — прошептала я, и голос прозвучал хрипло. — Он собирал не растения. Он собирал людей. Их боль.

«Фон» в этом месте был густым, липким, как смола. Он не кричал, а стенал — тихим, множественным, переплетённым гулом десятков подавленных страданий. Я сжала виски, пытаясь отгородиться.

Глеб Аркадьевич не вошёл внутрь. Он стоял в дверном проёме, бледный как стена, и смотрел в землю.

Егор осторожно, кончиком карандаша, перевернул несколько листов. Под одним из них лежала не фотография, а схема, начерченная уверенной рукой. Я узнала очертания особняка на Каменном острове. От него шли стрелки к разным точкам на карте города. И в центре — треугольник: стилизованная статуэтка (симулякр), стилизованная фигурка человека (реципиент) и… значок, похожий на фонтан.

— Усилитель, — сказал Егор, указывая на фонтан. Его голос вывел меня из оцепенения. — Он здесь, в схеме. Это не просто место смерти Волкова. Это часть системы. Точка, которая усиливает сигнал.

Я кивнула, с трудом отводя взгляд от пряди Волкова. Мне вдруг страшно захотелось её сжечь, освободить.

— Нам нужно найти этот усилитель и разобраться, как разорвать цепь. Иначе… — я не закончила.

Иначе Родин сможет создать новый «камертон». Нацелить его на кого угодно.

Егор уже фотографировал схему на телефон. Его движения были быстрыми, точными. Профессионал, делающий свою работу, несмотря на окружающий ужас. Меня это успокаивало. Пока он действует, мир сохраняет хоть какую-то логику.

Мы вышли из оранжереи, и я жадно вдохнула сырой, но чистый воздух сада. Он казался нектаром после той сладкой тлености.

Глеб Аркадьевич всё так же стоял у калитки, будто не смея сделать и шага дальше без нашего разрешения. На его лице застыло выражение глубокого стыда.

— Вы видели, — сказал он не вопросом, а констатацией. — Я… я мог бы остановить его раньше. Но испугался.

— Боится каждый, — отозвалась я, и удивилась собственной мягкости. Может, от усталости. — Вы привели нас сюда. Это важно.

Егор подошёл к старику, но не напротив, а чуть сбоку, чтобы не давить.

— Глеб Аркадьевич, вы больше не виделись с Родиным? Не слышали, куда он мог деться после того, как покинул это место?

Профессор покачал головой.

— Нет. Но… если он продолжил исследования, ему понадобилась бы более мощная база. Более контролируемая среда. И доступ к… к свежему материалу, — он сглотнул. — Особняк на Каменном острове, который вы нашли на схеме… Он принадлежит «Обществу изучения античной культуры». Ничего не напоминает?

— Астрея, — прошептала я.

Созвездие Девы. Ложа, прикрывающаяся благородными интересами.

Егор кивнул, уже доставая ключи от машины. Его мозг, я видела, уже выстраивал новый план: наблюдение, проникновение, поиск улик.

Мы повели профессора обратно к машине. Он шёл, сутулясь, и вдруг заговорил, обращаясь скорее ко мне, чем к Егоору:

— Вы… вы чувствуете это, да? То, что осталось там.

Я замедлила шаг.

— Да. Чувствую.

— Он называл это «энергетическим отпечатком». Говорил, что самые сильные отпечатки оставляет страх. Особенно страх смерти. Что это чистейшая форма энергии, — Глеб Аркадьевич посмотрел на меня, и в его взгляде, поверх страха, мелькнуло что-то вроде голодного любопытства учёного. — Для вас это, наверное, как… постоянный шум?

Я фыркнула. Невольный, короткий звук.

— Скорее как работа в офисе, где все коллеги одновременно пережили самый худший день в своей жизни и решили рассказать о нём. Очень громко. И без перерывов на кофе.

Он смотрел на меня, не понимая, шучу я или нет. Потом губы его дрогнули в подобии улыбки.

— Кофе, — пробормотал он. — Да. Мне бы сейчас кофе.

Егор, уже сидя за рулём, встретил мой взгляд в зеркало заднего вида. В его глазах, всего на миг, промелькнуло что-то тёплое. Почти одобрительное. Я поймала себя на мысли, что этот взгляд приятно щекочет где-то под рёбрами. Соберись, Верес. Ты только что была в гербарии человеческих страданий, а теперь улыбаешься из-за взгляда напарника. Определённо, профессиональная деформация.

Посадив профессора на заднее сиденье, я села рядом с Егором.

— Куда? — спросил он.

— Отвезём Глеба Аркадьевича домой, — сказала я твёрдо. — А потом… нам нужно обсудить следующий шаг с Куратором. И найти этот чёртов фонтан-усилитель.

Егор кивнул, завёл мотор. Машина тронулась, увозя нас от сада кошмаров. В салоне пахло теперь не только его кожей и морозным воздухом, но и слабым, горьковатым ароматом сухих трав от старого ботаника на заднем сиденье.

Я смотрела в окно на мелькавшие дома. В голове крутилась схема: статуэтка — жертва — фонтан. Треугольник насилия, спланированный с научной тщательностью. Зло, которое не рычало, а скрупулёзно вело лабораторные журналы.

Ну что ж, Игорь Родин, — подумала я. — Ты любишь порядок и систему. Скоро мы с тобой познакомимся. И я, пожалуй, внесу в твои аккуратные записи изрядную долю творческого хаоса.

Мы молча ехали обратно. Тишину нарушал только ровный шум мотора и прерывистое дыхание Глеба Аркадьевича сзади. Он, казалось, сжался в комок, пытаясь занять как можно меньше места.

Когда мы подъехали к его дому, Егор вышел, чтобы открыть дверь. Старик выбрался, поправил плащ и замер, глядя на нас через стекло. Потом сделал нерешительный шаг к моему окну. Я опустила стекло.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что не… не сдали меня сразу.

— Мы ещё вернёмся к вам, возможно, с вопросами, — сказал Егор с той стороны машины.

Его тон был нейтральным, но не угрожающим.

Глеб Аркадьевич кивнул, но его взгляд всё ещё был прикован ко мне.

— Вы светитесь для них, — сказал он так тихо, что я почти не расслышала. — В темноте, которую они создают, такие как вы… вы как маяк. Яркий и заметный.

По моей спине снова пробежали мурашки, но на сей раз — ледяные.

— Что вы имеете в виду?

— Он ищет сильные сигналы. Чистые. Не загрязнённые бытом. Страх смерти — один. Но есть и другие… редкие, — он замолчал, словно испугался собственных слов. — Загасите свой свет… или привыкните к вниманию мотыльков. Они летят на огонь.

С этими словами он развернулся и, не оглядываясь, почти побежал к своему подъезду, будто боясь, что мы передумаем и позовём его назад.

Я смотрела, как дверь захлопывается за ним.

На тротуаре, где он только что стоял, остался смятый бумажный платок. Глеб Аркадьевич выронил его, и платок, подхваченный порывом ветра, прополз по асфальту и прилип к решётке водостока. Жалкое, белое пятно на сером камне. Последний след.

— Весёлый тип, — произнесла я, пытаясь чтобы голос звучал легко. — Прямо предсказатель судьбы. «Вам угрожает опасность от тёмных сил, но вы сильная личность». Заплатила бы ему пятерку.

Егор сел за руль, хлопнул дверью. Он не завёл мотор сразу, а повернулся ко мне.

— Ты в порядке?

Вопрос застал врасплох. Не «что это было?», а именно «ты в порядке?». Просто, без подтекста. Я почувствовала, как что-то сжимается у меня в груди.

— Если не считать лёгкого ощущения, что меня только что записали в живые мишени для продвинутых ботаников-маньяков — да, прекрасно.

Он изучал моё лицо. Его взгляд скользнул по моим глазам, заметил, наверное, лёгкую дрожь в руках, которую я пыталась скрыть, сжимая их на коленях.

— Он испуган, — сказал Егор наконец, отворачиваясь и заводя двигатель. — И ты его напугала ещё сильнее. Потому что ты — доказательство того, во что он боялся верить.

— Оу, — сказала я. — Значит, я теперь не только маяк, но и живое доказательство. Карьера пошла в гору.

Мы тронулись. Дождь, начавший накрапывать ещё у оранжереи, теперь забарабанил по крыше. В салоне стало уютно и замкнуто.

— Маяк, — повторил Егор через несколько минут, глядя на дорогу. — Это… метафора. Но с практической точки зрения: если он прав, и ты являешься сильным источником этого… «Фона», то тебя легче отследить.

— Спасибо, капитан Очевидность, — вздохнула я. — Я как раз об этом думала. Весело будет, если Родин захочет пополнить свою коллекцию «редким экземпляром».

Он резко переключил передачу.

— Этого не случится.

В его голосе не было ни намёка на сомнение. Только плоское, железное утверждение. От этих слов по телу разлилось странное тепло, смесь облегчения и чего-то ещё, более тревожного. Я привыкла рассчитывать только на себя. А теперь кто-то говорил «этого не случится» так, будто это был закон природы.

— Значит, план такой, — сказала я, меняя тему, пока неудобные чувства не разъели мою бронированную оболочку. — Едем к Куратору. Показываем схему. Выясняем, что за фонтан. А потом… потом думаем, как подобраться к особняку на Каменном острове, не став при этом новыми экспонатами в гербарии.

— Согласен, — кивнул Егор. — И Лене скинем фото схемы. Пусть покопает в архивах, поищет всё про этот фонтан и общество «античной культуры».

— Отлично. Только давай без подробностей про волосы, ладно? А то она ещё попросит привезти ей образец на память.

Впервые за весь день я услышала, как Егор по-настоящему фыркает. Короткий, сдержанный звук, но однозначно — фырк. Победа.

Машина свернула на набережную. Дождь стихал. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза, позволив усталости накрыть себя с головой. В ушах ещё стоял тот сладковатый запах из оранжереи, но теперь его перебивал знакомый, чистый аромат кожи и металла, исходящий от человека за рулём.

Маяки и мотыльки, — думала я, уже на грани сна. Летайте на здоровье. Только суньтесь…

Наш день, начавшийся с мёртвого информатора, закончился новой зацепкой и зловещим пророчеством. Но мы ехали вперёд. Вместе. И это, чёрт возьми, было лучше, чем ехать одной.

Мы так и не узнали, успел ли Глеб Аркадьевич дойти до своей квартиры, прежде чем его настиг тихий, бесшумный инфаркт, аккуратно вписанный в его медицинскую карту. А может, и не инфаркт вовсе. Но это выяснится позже. Как и многое другое.