ГЛАВА 7: ПРИЗРАК ДАЁТ ИМЯ

Вернувшись в отдел, мы обнаружили, что оперативный зал превратился в нервный растревоженный улей. Лена, отчаянно пытаясь скрыть усталость, работала над извлечением данных из браслетов пленников.

Наши «садовники» находились в изолированных камерах под капельницами — достаточно лёгкого транквилизатора, чтобы они не навредили себе и не смогли использовать какие-то скрытые таланты.

Марк Сергеевич наблюдал за процессом с каменным лицом, но в уголках его глаз читалось напряжённое ожидание.

Я не пошла в медпункт. Адреналин всё ещё гнал кровь слишком быстро, чтобы чувствовать боль от ссадин и растяжений. Вместо этого я подошла к лабораторному столу, где под прозрачным колпаком из ударопрочного пластика лежала статуэтка. Та самая, из кабинета Волкова. При дневном свете она выглядела ещё менее примечательной — тёмный, пористый камень, грубая антропоморфная форма, больше похожая на эскиз, чем на произведение искусства. Но под колпаком царила своя, замкнутая атмосфера. Воздух над ней слегка дрожал, как над асфальтом в зной.

— Не подходи близко, — предупредила Лена, не отрываясь от экрана. — Её фоновое излучение хоть и слабое, но стабильное. И оно… странное. Не электромагнитное в чистом виде. Что-то на стыке.

Я остановилась в шаге. Браслет на запястье отозвался лёгким, предупреждающим теплом. Он чувствовал угрозу. Я медленно протянула руку, не касаясь колпака, просто ладонью к статуэтке.

И ощутила. Не удар, как в кабинете Волкова. Глухой, монотонный гул. Как работающий где-то глубоко под землёй неисправный генератор. Эта вибрация не несла в себе эмоций — ни страха, ни боли. Только холодную, механическую функцию. Она была настроена на что-то. Или на кого-то. Я представила Волкова, который, возможно, месяцами любовался этой вещицей на полке, даже брал в руки. Постепенно, день за днём, его собственные биоритмы, его «Фон», входили в резонанс с этой настройкой. А потом кто-то, знающий код, нажал спусковой крючок. Издали. И резонанс стал убийственным.

— Она всё ещё активна, — прошептала я.

— Что? — обернулась Лена.

— Она… ждёт команды. Или просто фонит, как радио с разряженной батарейкой.

Лена нахмурилась, подкатила на своём стуле к другому прибору.

— Спектральный анализ показывает остаточные следы органики. Очень старой. Кожа, пот. ДНК, скорее всего, будет Волкова. Значит, он её трогал. Часто.

— Значит, это таки индивидуальное оружие, — раздался голос Егора. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку здоровым плечом. Лицо было серым от усталости и боли, но глаза по-прежнему бдительно сканировали комнату. — Настроено на конкретную жертву. Элегантно. И мерзко.

— Как гравировка на пуле, — мрачно добавила я.

— Точнее. Ты можешь… — он сделал паузу, подбирая слова, — считать с неё что-то ещё? Кроме этого гула.

Я посмотрела на статуэтку, потом на его ожидающее лицо. Он не просил как начальник. Он спрашивал как партнёр, которому нужны данные.

— Могу попробовать. Но без гарантий. И без прикосновения.

— Колпак снимаем, — решил Марк Сергеевич, подходя. — На короткое время. Под контролем приборов и с максимальной защитой. Лена, подготовь экранирующую перчатку. Карина, только если будете уверены.

Лена быстро натянула на мою руку толстую перчатку из какого-то серебристого материала. Она была неудобной, холодной, но под ней я чувствовала плотный слой защиты.

— Экран держит, — подтвердила Лена, глядя на показания. — Фон гасится на девяносто процентов.

Колпак сняли с лёгким шипением. Статуэтка лежала на чёрном бархате, безжизненная и зловещая в своей простоте. Я сделала глубокий вдох, отключив на секунду страх. Сосредоточилась. Отодвинула на задний план гул, попыталась найти за ним… отпечаток. След того, кто её создал. Кто её НАСТРОИЛ.

Я коснулась бархата рядом с фигуркой, не самой её.

И мир провалился в тишину.

Не в беззвучие. В густую, тяжёлую тишь, где даже собственное сердцебиение казалось чужим. А в этой тишине… вспышка. Чёткий, холодный образ. Не лицо. Руки. Длинные, тонкие пальцы в хирургических перчатках, аккуратно поворачивающие такую же статуэтку на верстаке. И чувство. Не эмоция. Удовлетворение от хорошо выполненной, сложной работы. Как у часовщика, собравшего уникальный механизм. Имя. Оно не прозвучало. Оно всплыло, как подпись под готовым изделием. ИГОРЬ РОДИН.

Я дёрнула руку, как от огня. Бархат под пальцами был ледяным.

— Что? — Егор сделал шаг вперёд.

— Родин, — выдохнула я. Голос срывался. — Игорь Родин. Он её делал. Настраивал. Он… гордился.

Лена тут же захлопнула колпак. Гул прекратился, сменившись тихим гудением оборудования.

— Игорь Родин, — повторил Марк Сергеевич, и в его голосе прозвучало нечто вроде мрачного триумфа. — Теперь у нас не просто имя. У нас прямое свидетельство. Его энергетический отпечаток на орудии убийства. Этого уже достаточно для нашей юрисдикции.

— Но где он? — спросил Егор. — Мастерская, лаборатория. Эти двое пленных могут знать.

— Сейчас узнаем, — сказал Марк Сергеевич и повернулся к выходу. — Идём на допрос. Вы оба. Ваше восприятие, Карина, может оказаться полезным. Чтобы отличить правду от лжи, когда их губы будут молчать.

Мы пошли за ним по коридору к изоляторам. Я шла, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. На них всё ещё сохранилось ощущение того ледяного бархата и пронзительного холода, исходящего не от камня, а от самого акта творения, которым было это орудие смерти. Игорь Родин. Теперь у призрака было имя.

Первый пленный, тот, что был снаружи у цеха, оказался мелкой сошкой. Молодой, с пустыми глазами и хорошо оттренированным молчанием. Он знал только свои непосредственные задачи: обеспечить периметр, устранить угрозы, получить предмет по описанию. Никаких имён, только кодовые обозначения в чатах, которые стирались сразу после прочтения.

Моё внутреннее чутьё, усиленное сосредоточенностью, подтверждало — он не врал. Он был инструментом. Расходным материалом. Его «Фон» был плоским, почти отсутствующим, будто кто-то специально стёр всё лишнее, оставив только послушание.

Второй, тот, что залезал в цех, был другим. Старше. Спокойнее. Его звали, вернее он назвался, Виктором. Он сидел на стуле в пустой белой комнате, его руки были мягко зафиксированы, но не связаны. Он не выглядел испуганным. Скорее, устало-сосредоточенным, как бухгалтер на сложной проверке. От него исходила та же холодная, методичная волна, что и от статуэтки, только приглушённая. Он был не инструментом. Он был оператором.

Допрос вёл Марк Сергеевич. Егор стоял у стены, наблюдая, я — рядом, пытаясь уловить малейшие всплески лжи или страха.

— Ваша задача сегодня вечером? — спокойно спросил Марк.

— Проверить сигнал. Обезвредить угрозу, — ровным голосом ответил Виктор.

— Какую угрозу?

— Неустановленную. Возможную утечку.

— Откуда сигнал?

— Не знаю. Канал шифрованный. Мы получаем координаты и задание.

— Кто ваш руководитель?

— Не знаю.

Марк Сергеевич помолчал.

— Вы носите браслет с символом. Что он означает?

Виктор впервые проявил микродвижение — его взгляд скользнул к собственному запястью, где теперь не было браслета.

— Знак принадлежности, — сказал он.

— К чему?

— К организации.

— К «Астрее»?

Виктор не ответил. Но его молчание было красноречивее любого подтверждения. Я почувствовала лёгкую рябь в его «Фоне» — не страх, а раздражение. Как от назойливой мухи.

— Игорь Родин, — неожиданно сказал Егор. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень. — Вы знаете это имя.

На лице Виктора ничего не изменилось. Но внутри, в том самом поле, что я считывала, пролетела резкая, короткая вспышка. Узнавание. И что-то ещё. Осторожность? Уважение?

— Не знаю, — повторил он.

— Он создаёт вещи, похожие на ту, что лежала в кабинете Волкова, — продолжал Егор, делая шаг вперёд. — Настраивает их на конкретных людей. А вы, или такие как вы, доставляете эти вещи. Или активируете их. Вы садовники. А Родин — ваш селекционер.

Виктор смотрел прямо перед собой, но я видела, как напряглись мышцы его челюсти. Его «Фон» стал гуще, колючее. Он знал. И он защищал. Не себя. Информацию.

— Где он? — мягко спросил Марк Сергеевич.

— Не знаю.

— Его лаборатория. Мастерская.

— Не знаю.

Егор наклонился к самому его лицу.

— Волков умер в муках. Его разорвало изнутри. Это работа Родина. Вы помогаете убийце. Или вы тоже не знали, во что ввязались?

В этот момент в «Фоне» Виктора случился сбой. Не сильный. Маленькая трещина. Вспышка чего-то, что не было холодным расчётом. Сомнение? Отвращение? Он быстро взял себя в руки, но брешь была сделана.

— Я выполняю приказы, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала надтреснутость. — Для стабильности. Для порядка.

— Чей порядок? — не отставал Егор. — Кто решает, кто сорняк, а кто нет? Родин? Или те, кто над ним?

Виктор закрыл глаза, отрезая себя от нас. Допрос упёрся в стену. Он не скажет ничего важного. Но мы уже получили достаточно. Подтверждение связи с Родиным. Подтверждение идеологии. И главное — слабое место. Этот человек не был законченным фанатиком. В нём жили остатки чего-то человеческого. Ими можно было попытаться воспользоваться. Позже.

Мы вышли из комнаты. В коридоре Егор выругался сквозь зубы.

— Камень. Но треснутый.

— Да, — согласилась я. — Он не верит слепо. Он… убеждён. Но в нём есть конфликт.

— Значит, его можно сломать, — сказал Марк Сергеевич. — Не сейчас. Он должен отлежаться, подумать о том, что мы сказали. Пока что у нас есть кое-что поважнее, — он повернулся к нам. — Вы добыли имя. Теперь мы должны найти самого Родина. И у нас есть ключ.

— Какой? — спросил Егор.

— Его специализация — резонанс. Акустический, энергетический. Для таких работ нужны особые условия. Тишина. Отсутствие вибраций. Или, наоборот, мощные, естественные резонаторы. Лена уже прорабатывает карту города на предмет таких мест. Заброшенные бункеры, специальные лаборатории институтов, закрытые после советских исследований, природные аномалии.

— И статуэтка, — добавила я. — Она может быть маяком. Если Родин её настраивал, между ними может остаться связь. Обратная.

Егор и Марк Сергеевич посмотрели на меня.

— Ты можешь её… усилить? — осторожно спросил Егор.

— Не знаю. Но можно попробовать не читать её, а… послать запрос. Через свой дар. Как эхолот.

Это была безумная идея. Но в нашем безумном мире она имела право на жизнь.

Марк Сергеевич кивнул.

— Попробуйте. После отдыха. Сейчас вы оба идёте отдыхать. Приказ. Завтра — охота начинается по-настоящему. А сегодня… сегодня вы заслужили несколько часов покоя.

Он ушёл, оставив нас стоять в пустом коридоре под мерцающим светом люминесцентных ламп. Усталость, отодвинутая адреналином, накатывала теперь полной силой. Каждая кость ныла, веки слипались.

— Консультант, — сказал Егор, глядя куда-то мимо меня.

— Оперативник.

— Неплохо сегодня сработали. Оба.

Это было максимальное признание, на которое он был способен. И для меня оно значило больше, чем любая похвала от Марка Сергеевича.

— Спасибо. Ты тоже.

Он кивнул, развернулся и пошёл в сторону своего временного лазарета, слегка прихрамывая. Я побрела к своей камере-квартире. В голове гудело от пережитого. Имя Родина. Пустой взгляд пленного. Холодное удовлетворение на пальцах создателя оружия. И странная, новая уверенность. Мы больше не просто бежали впереди волны. Мы начали поворачиваться к ней лицом. И у нас появился шанс. Маленький, призрачный, как эхо в пустой комнате, но шанс.

Сон не шёл. Я ворочалась на узкой койке, и за закрытыми веками проплывали обрывки: холодный блеск браслета, пустые глаза Виктора, гуляющая тень на экране тепловизора. А сквозь всё это — навязчивый, низкочастотный гул статуэтки. Он будто въелся в кости.

В какой-то момент я не выдержала. Встала, надела темную толстовку, вышла из своей комнаты в пустой, освещённый дежурным светом коридор. В оперативном зале было тихо, только Лена дремала, положив голову на клавиатуру рядом с монитором, где бежали строки кода.

Я прошла мимо, к лаборатории. Статуэтка под колпаком спала своим каменным сном. Я остановилась перед ней, не включая свет. Луна из окна выхватывала только силуэт. И тут меня осенило. Запрос. Я сказала, что можно послать запрос. Но как? Я никогда ничего не «посылала». Я только принимала. Считывала то, что уже было.

Но что, если это одно и то же? Что если «слышание» — это уже форма резонанса? А резонанс — всегда диалог. Даже если вторая сторона молчит.

Я осторожно, мысленно, направила внимание на статуэтку. Не пытаясь понять её гул. Представив его как дорогу. Тропинку, ведущую обратно к источнику. Я сосредоточилась на образе, который получила раньше: тонкие пальцы, верстак. На имени: Игорь Родин. И попыталась… позвать. Не голосом. Намерением. Как будто тянула невидимую нить, которая связывала убийцу и орудие.

И случилось странное. Браслет на моей руке не нагрелся и не охладился. Он замер. Будто затаил дыхание. А гул в моём восприятии… изменился. Не усилился. Приобрёл направленность. Он будто потянулся куда-то в сторону. Как стрелка компаса, дрогнув, указывает на север.

Я открыла глаза. Интуиция, чёткая и безошибочная, как удар колокола, прозвучала внутри: фонтан. Старый фонтан. С водой.

Я тут же вспомнила свой же проблеск, когда впервые коснулась статуэтки в отделе. Смутный образ фонтана с тритонами. Летний сад. Это было логично. Вода — прекрасный проводник вибраций. Старинные фонтаны — сложные акустические системы. Идеальное место для теста, для настройки резонатора. Или для скрытой встречи.

Не раздумывая, я пошла будить Лену.

Через пятнадцать минут мы с ней и сонным, но собранным Егором (он отказался оставаться) выезжали на служебной машине. Ночь была глухой, предрассветной. Город спал.

— Это безумие, — ворчала Лена, настраивая портативный сканер. — Идти туда по наитию. Он может и не быть там.

— Но он БЫЛ там, — настаивала я. — Или будет. Связь есть. Я чувствую.

Егор молчал, смотря на дорогу. Его профиль в свете фар был напряжённым.

— Ладно, — наконец сказал он. — Проверим. Но правила: я веду. Вы — сзади. Никаких самодеятельности. Если что — отход по моей команде.

Мы припарковались вдали от главного входа, прошли через служебный калитку, ключи от которой нашлись в базе отдела. Летний сад ночью был другим миром. Пустые аллеи, скульптуры, прикрытые на зиму деревянными коробами, выглядели как призраки. Воздух был холодным и неподвижным. Мы шли к центральной части, к фонтану «Коронный».

И тут я почувствовала это сильнее. Не гул. Вибрацию. Лёгкую, едва уловимую, идущую сквозь землю. Как от работающего где-то глубоко насоса. Но насосов здесь не было.

Мы замедлили шаг, скрываясь в тени деревьев. Фонтан, осушенный на зиму, представлял собой чашу, заполненную тенями. И в этих тенях, на краю гранитной чаши, сидел кто-то.

Не человек. Силуэт был размытым, полупрозрачным, будто сотканным из лунного света и тумана. Мужчина. Он сидел, склонив голову, и смотрел в пустую чашу фонтана. Я узнала осанку, контуры с фотографий. Артём Волков.

Призрак. Не «эхо» в моей голове. Видимое проявление. То, что Лена могла бы зафиксировать приборами, будь они настроены на нужный спектр.

Я замерла. Егор и Лена ничего не видели. Для них там была пустота.

— Что? — тихо спросил Егор, уловив моё напряжение.

— Он здесь, — прошептала я. — Волков.

Я сделала шаг вперёд, вышла из тени. Призрак не шелохнулся. Я подошла ближе, преодолевая леденящий холод, который исходил не от воздуха, а от самого видения. Я была в метре от него.

И тогда он поднял голову. Его лицо было бледным, невыразительным, как плохая фотография. Но в глазах стояла не боль, не ужас. Глубокое, недоуменное огорчение. Как у ребёнка, которого наказали, не объяснив за что.

Он посмотрел прямо на меня. Не через меня. В меня. Его губы шевельнулись. Звука не было, но я прочитала по губам, почувствовала смысл, просочившийся в мой разум: За что?

Потом он медленно поднял руку. Не на меня. Он указал пальцем в пустую чашу фонтана. Потом повторил жест — не указывая, а как будто что-то разрывая у себя на груди. И снова: За что?

И растворился. Не исчез мгновенно. Растворился, как дым на ветру, оставив после себя лишь усилившуюся вибрацию в земле и ледяное пятно на граните, которое тут же начало таять.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Это было не «эхо». Это было послание. Незавершённое. Прерванное. Он не помнил, как умер. Он не понимал, почему. И его призрак застрял здесь, в месте, которое было как-то связано с его смертью. В месте силы или… точке передачи сигнала.

— Карина? — Егор осторожно тронул меня за плечо.

— Он был здесь, — выдохнула я. — Он показал на фонтан. И на грудь. Как будто… здесь разорвалась связь. Или здесь её установили.

Лена уже бесшумно подкралась к краю чаши, водя сканером.

— Есть остаточное энергетическое поле, — зашептала она. — След. Очень свежий. Не старше суток. Кто-то ещё был здесь. Не призрак. Живой. И оставил тот же след, что и статуэтка.

Значит, Родин или его посланник был здесь недавно. Проверял «оборудование»? Активировал что-то? Или, может, получал сигнал?

Егор обвёл взглядом пустой сад.

— Лаборатория не здесь. Но здесь… ретранслятор. Или антенна, — он посмотрел на меня. — Ты получила что-то ещё? Кроме его вида?

— Только вопрос. «За что?» Он не понимает, почему его убили.

— Значит, он не был в сговоре до конца, — заключил Егор. — Возможно, его использовали, а потом устранили, когда он стал опасен. Или когда эксперимент завершили.

Это добавляло новые краски в портрет Родина. Он не просто «подрезал сорняки». Он ставил опыты. На живых людях. А потом убирал подопытных. Хладнокровный учёный-убийца.

— Нам нужно найти, куда ведёт этот след, — сказала Лена, показывая на сканер. — Он тянется… на юго-запад. Слабый, но читаемый. Похоже на подземные коммуникации.

— Канализация? Коллектор? — предположил Егор.

— Или старая система дренажа и водоснабжения сада, — добавила Лена. — Она может вести куда угодно.

Рассвет уже начинал сереть на востоке. Мы стояли у древнего фонтана, держа в руках новую ниточку — призрачное свидетельство жертвы и холодный, технологический след убийцы. Они переплелись здесь, в этом тихом, мёртвом саду. И теперь нам предстояло распутать этот клубок. Пока Родин не стёр все следы и не создал новый «симулякр». Возможно, уже для кого-то из нас.

Мы вернулись в отдел на рассвете, серые от усталости, но с горящими глазами. Данные со сканера Лены уже обрабатывались, накладывались на карту подземных коммуникаций Петербурга. Предстояла ювелирная работа.

Марк Сергеевич ждал нас в своём кабинете. На столе стоял термос с кофе и три чашки. Он молча налил, дал нам отпить по глотку обжигающей горечи, прежде чем заговорил.

— Итак, — сказал он. — Призрак указал на фонтан. Технический след ведёт под землю. Вывод?

— Лаборатория или мастерская Родина где-то в старой инфраструктуре, — сказал Егор. — Бомбоубежище, коллектор, заброшенная станция. Что-то с хорошей изоляцией от вибраций и возможностью тайного входа.

— И с доступом к воде, — добавила я. — Как к проводнику или источнику энергии.

Марк Сергеевич кивнул.

— Лена уже сузила круг. На основе данных о специализации Родина и карты аномальных энергетических считываний за последние пять лет. Осталось три вероятных места. Все — на островах дельты Невы или в историческом центре, но глубоко под землёй.

Он повернул к нам монитор, встроенный в стол. Три точки горели красным.

— Первое — заброшенные казематы под Петропавловской крепостью. Второе — система тоннелей и подвалов под Гостиным двором, оставшаяся со времён постройки. Третье… — он сделал паузу, — форт «Император Александр I», он же «Чумной», в Финском заливе.

Форт. Изолированный, окружённый водой, с историей медицинских (и не только) экспериментов. Зловеще идеальное место.

— Но как он туда попадает? — спросила Лена. — Туда же не подплыть незаметно.

— Есть старые подземные ходы, — сказал Марк Сергеевич. — Со времён, когда форт был частью оборонительной системы. Большинство засыпано, но некоторые… могли быть восстановлены. Или он использует лодку под покровом ночи.

— Значит, нам нужно проверить все три, — заключил Егор. — Быстро и тихо.

— Именно, — согласился Марк Сергеевич. — Но есть нюанс. «Астрея» теперь знает, что мы активны и близки. Они будут защищать своего ценного «селекционера». Или эвакуировать его. Наша задача — упредить. Мы разделимся.

Он перевёл взгляд на меня.

— Карина, вы с Соколовым проверите Гостиный двор. Ближе всего, проще с доступом и укрытием. Лена с другой группой — казематы крепости. Третью точку, форт, пока только наблюдаем с воздуха и воды. Если Родин там, он себя проявит.

— А если мы наткнёмся на него? — спросил Егор.

— Тогда действуете по обстановке. Главная цель — подтверждение локации и, по возможности, захват. Но если будет угроза вашей жизни… ликвидация разрешена.

Слово «ликвидация» повисло в воздухе тяжёлым, металлическим звуком. Это была не полицейская операция. Это была война в тени.

— Вы понимаете риски? — Марк Сергеевич смотрел на нас по очереди. — Родин не будет сидеть сложа руки. У него есть оружие, которое мы до конца не понимаем. И, возможно, охрана. Вы идёте в логово зверя.

Егор выпрямился, игнорируя боль в боку.

— Понял. Когда стартуем?

— Через четыре часа. Всем отдых, подготовка, инструктаж, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — И ещё одно. Пленный Виктор… он попросил поговорить. С вами, Карина.

Я удивилась.

— Со мной? Почему?

— Не сказал. Но после вашего «диалога» на допросе, он, кажется, увидел в вас что-то. Может, шанс. Или угрозу. Решайте сами, говорить с ним или нет.

Он вышел, оставив нас с чашками остывшего кофе.

Егор посмотрел на меня.

— Твоё решение. Но если пойдёшь — не одна. Я буду за стеклом.

Я кивнула. Любопытство перевешивало осторожность. Что этот холодный оператор «Астреи» мог хотеть от меня?

Час спустя я стояла перед дверью в камеру Виктора. Егор занял позицию в соседней комнате наблюдения. Я вошла.

Он сидел на том же стуле. Выглядел ещё более усталым, но собранным.

— Вы пришли, — сказал он без предисловий. — Я чувствовал, что придёте.

— Почему со мной? — спросила я, останавливаясь в паре метров от него.

— Потому что вы… другая. Вы не просто следователь. Вы чувствуете. Как он.

— Как Родин?

Виктор медленно кивнул.

— Он тоже чувствует. Только иначе. Он не слышит боль. Он слышит… частоты. Диссонансы. И исправляет их, — он помолчал. — Он верит, что творит благо. Очищает симфонию мира от фальшивых нот. А таких, как вы… вы для него самые раздражающие помехи. Живые, неконтролируемые источники шума.

От его слов стало холодно. Я была не угрозой для их организации. Я была помехой для эстетического восприятия мира их лидером.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я видел, как вы смотрели на тот камень. Вы его поняли. А он… он перестал быть для меня просто инструментом после того, как я увидел, что он сделал с Волковым, — в его голосе впервые прозвучала человеческая, неподдельная горечь. — Я думал, мы поддерживаем порядок. Убираем тех, кто гробит систему. Коррупционеров, предателей. Но Волков… он был чудаком. Коллекционером. Он никому не мешал. Он просто… узнал слишком много о наших экспериментах. И за это его стёрли. Как ошибку в черновике.

Он поднял на меня глаза. В них была тяжёлая, выстраданная ясность.

— Он вас найдёт. Родин. Теперь, когда знает о вас. И он попытается вас «настроить». Или заглушить. Навсегда. Берегитесь. Его лаборатория — это не просто мастерская. Это… камертон его безумия. И он считает себя дирижёром.

Он сказал это и замолчал, опустив голову, как бы давая понять, что сказал всё, что мог.

Я вышла из камеры. Егор ждал в коридоре.

— Ну?

— Он боится не нас. Он боится Родина. И предупредил. Тот считает таких, как я, шумом. И будет стараться его устранить.

Егор стиснул челюсть.

— Значит, надо найти его первым. И выключить этот камертон.

Мы пошли готовиться к вылазке. В голове у меня звучали слова Виктора. «Дирижёр». «Симфония». Родин видел мир как гигантское, дисгармоничное произведение, а себя — как гения, вносящего в него порядок. Ценой жизней. Это делало его в тысячу раз опаснее простого убийцы. Он не злился. Он исправлял.

И теперь я, со своим неправильным, «шумящим» даром, стала очередной фальшивой нотой в его партитуре. Нотой, которую нужно было заставить замолчать.

Четыре часа до выхода. Четыре часа, чтобы подготовиться к встрече с дирижёром тишины. Или стать очередным сорняком, вырванным с корнем в его безупречном, безмолвном саду.