Глава 9. Настоящая цена

Три дня они не спали больше четырех часов подряд.

Марина обзвонила всех клиентов, с кем «Стужа и Партнеры» работала последний год, и двоим из них хватило одного разговора, чтобы перевести аванс на личный счет Даши, минуя замороженные реквизиты студии, под честное слово и устный протокол. Подрядчик, тот самый, из за которого Кирилл когда то две недели не спал, услышав про арест счетов, не сбежал, а внес предоплату по договору на полгода вперед, сказав только: «Мне нужен архитектор, который не сдается, а не идеальная бухгалтерия». Даша тем временем оформила официальный запрос в налоговую на приостановку взыскания до рассмотрения апелляции, приложив первые доказательства, которые вечером того же дня, как и обещал, прислал Олег: скриншоты переписки с неизвестным номером, аудиозапись одного из звонков, где мужской голос дважды произносил «Геннадий Петрович будет доволен».

Этого было мало для суда. Но достаточно, чтобы за столом переговоров у Марины и Кирилла оказалась хоть какая то карта, кроме отчаяния.

На четвертую ночь они сидели в опустевшей студии, разложив на полу переговорки все документы разом: договоры, выписки, аудиозапись, распечатанную переписку. Кирилл сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и растирал лицо ладонями.

– Даже если мы соберем все до копейки, – сказал он глухо, – Ремизов не обязан принимать досрочное частичное погашение. По договору он вправе требовать всю сумму разом или забирать залог.

– Тогда мы предложим ему что то, чего нет в договоре, – сказала Марина, садясь рядом. – Договор писали на случай, если ты просто не найдешь денег. Он не писан на случай, если ты найдешь то, что для тебя дороже денег.

– Ты сейчас невероятно похожа на человека, который собирается сделать какую то глупость.

– Я собираюсь сделать единственную вещь, которую всегда умела лучше всех: назвать настоящую цену вслух, прежде чем это сделает кто то другой. – Она посмотрела на него в полутьме, освещенной только настольной лампой. – Ты правда готов отдать долю, если до этого дойдет?

Кирилл долго молчал, глядя на бумаги, разбросанные по полу, будто в них было написано что то, чего он раньше не замечал.

– Я двадцать лет боялся, что без фамилии на вывеске от меня ничего не останется, – сказал он наконец. – А потом три месяца назад встретил в баре женщину, которая понятия не имела ни про фамилию, ни про фонд, и хотела знать только мое имя. Ты первая, кому я был интересен без всего остального. Так что да. Готов.

Она не ответила словами. Просто взяла его за руку, и они еще долго сидели на полу среди бумаг, пока за окном город не начал светлеть.

На пятый день, ровно в десять утра, они поднялись на двенадцатый этаж делового центра, в ту самую переговорную, где три месяца назад Марина впервые узнала фамилию мужчины из бара. Стеклянные стены, длинный стол, панорамный вид на серую реку. Только в этот раз за столом их ждал не Кирилл, а тот, кто стоял выше него.

Геннадий Петрович Ремизов оказался невысоким сухощавым человеком лет шестидесяти пяти, в костюме на размер свободнее, чем нужно, будто он давно перестал следить за тем, как выглядит, потому что перестал видеть в этом смысл. У него были внимательные, усталые глаза человека, похоронившего слишком многих партнеров и слишком многие иллюзии.

– Марина Андреевна, – сказал он, не вставая. – Рад наконец познакомиться лично. Наслышан.

– Взаимно, – ответила она, садясь напротив. – Особенно про звонок в налоговую от юриста, который представлялся вашим именем.

Ремизов не дрогнул.

– Не имею ни малейшего представления, о чем вы. Полагаю, вам это привиделось на нервной почве. Беременность делает женщин мнительными, я слышал.

Марина замерла на долю секунды. Значит, он знал и это. Кирилл, сидевший рядом, сжал кулак на колене, но промолчал, дал ей вести разговор так, как она решит сама.

– Условия, – сказала она ровно. – Вы позвонили Кириллу с ультиматумом. Мы здесь, чтобы его выполнить или оспорить. Говорите прямо.

– Хорошо, прямо. – Ремизов сцепил пальцы на столе. – Кирилл, ты возвращаешь долг сорок пять миллионов в течение пяти дней, срок истекает сегодня в полночь, либо я реализую залог: твою долю в фонде твоего отца полностью переходит мне, а студия твоей... – он бросил взгляд на Марину, – партнерши идет с молотка через процедуру банкротства, назначенную мной же лично. Но у меня есть и другое предложение. Более человечное.

– Слушаю, – сказал Кирилл сухо.

– Ты порываешь личные отношения с Мариной Андреевной сегодня же, публично, чтобы у комитета не осталось вопросов о конфликте интересов. Я списываю долг как техническую ошибку и продлеваю кредит на пять лет под прежний процент. Ты остаешься управляющим партнером фонда своего отца. Ребенок, – он произнес это слово с той же равнодушной точностью, с какой произносил цифры, – вопрос, который вы решите между собой без участия фонда.

В комнате стало очень тихо. Марина почувствовала, как внутри поднимается что то горячее и совсем не похожее на страх.

– Вы предлагаете ему выбрать карьеру ценой ребенка, – сказала она медленно, – и называете это человечным.

– Я предлагаю ему выбрать реальность вместо иллюзии, – отрезал Ремизов, впервые повысив голос. – Двадцать лет назад его отец точно так же влюбился в красивую идею, вложил в нее деньги фонда, которые я собирал по крупицам, и умер от инфаркта в пятьдесят три года, потому что не смог смотреть в глаза инвесторам, когда идея прогорела. Я не позволю его сыну повторить эту ошибку. Я обещал ему на похоронах, что фонд выживет. И я держу слово там, где сам он держать не умел.

Это прозвучало настолько неожиданно честно, что Марина на секунду забыла, что перед ней противник. За холодной цифрой в человеке проступил другой человек: тот, кто двадцать лет носил чужое обещание как свое собственное и не знал, как от него избавиться.

– Мне жаль, что вы потеряли друга, – тихо сказала Марина. – Но вы путаете мой бизнес с чужой ошибкой двадцатилетней давности. Мои контракты реальны. Мои восемнадцать сотрудников реальны. И ребенок, которого вы называете вопросом, тоже реален, и я не собираюсь делать вид перед вами, что мне за него стыдно.

Она встала. Голос ее не дрожал.

– Я беременна от Кирилла Раевского, и это случилось не в результате сделки, а до нее, когда ни он, ни я не знали, кто мы друг другу в бизнесе. Если вы хотите вынести это на комитет как скандал, выносите. Я не буду прятаться в туалете от собственной жизни.

Ремизов смотрел на нее долгую секунду, и что то в его лице чуть заметно изменилось, будто он ожидал слез или мольбы, а получил прямой удар.

– Красивая речь, – сказал он наконец. – Но она не гасит сорок пять миллионов.

Кирилл поднялся тоже.

– Тогда погасим их иначе. – Он достал из портфеля папку, которую готовил все три бессонные ночи, и положил на стол. – Здесь заявление о выходе из партнерства «Раевский Капитал». Я передаю тебе свою долю целиком, безвозмездно, сегодня, сейчас, в обмен на аннулирование личного долга и снятие ареста со счетов студии в течение суток. Фонд отца остается фондом отца. Просто без фамилии сына на вывеске.

– Кирилл, ты понимаешь, что делаешь? Это все, что у тебя есть.

– Нет, – сказал он, и голос его впервые за разговор не был деловым, только человеческим. – Это все, что у меня было. То, что у меня есть, сидит рядом со мной, и оно стоит больше, чем фамилия на вывеске, о которую ты бился двадцать лет, потому что боялся признать: отец умер не от чужой ошибки, а от того, что рядом не было ни одного человека, ради кого стоило рискнуть и выжить.

– Ты блефуешь, – сказал Ремизов, но в голосе впервые не было прежней твердости. – Без фонда ты никто в этом городе. Ни капитала, ни связей, ни рычагов. Через год будешь наемным менеджером в чужой конторе, объяснять начальству, почему опоздал.

– Через год, – ответил Кирилл, – я, возможно, буду объяснять другому человеку, почему подгузники стоят дороже, чем он думал. Меня это устраивает больше, чем объяснять тебе каждый квартал, почему я недостаточно похож на отца.

Ремизов долго молчал, глядя то на бумаги, то на них двоих. Потом медленно придвинул к себе папку, взял ручку.

– Твой отец был лучшим партнером, какой у меня был, – сказал он тихо, не глядя ни на кого. – Я не хотел хоронить второго Раевского. Оказывается, хоронить пришлось не человека, а фонд, каким я его знал.

Он подписал документ. Потом достал телефон, набрал короткое сообщение и показал экран Кириллу: распоряжение юридическому отделу снять арест и закрыть кредитное дело до конца дня.

– Забирайте свою студию, – сказал он, вставая. – И своего ребенка. Оба, кажется, крепче, чем я думал.

Он вышел, не попрощавшись, и в переговорной остались только они двое, стол на два метра длиной и стеклянная стена с видом на реку, за которой три месяца назад начиналась вся эта история.

– Ты только что отдал двадцать лет своей жизни, – сказала Марина тихо.

– Я отдал фамилию на вывеске, – ответил Кирилл. – Жизнь я, кажется, только что забрал себе обратно.

Он взял ее за руку, и впервые с той ночи в отеле между ними не было ни сделки, ни долга, ни чужих условий, только пустой стол и пять дней, которые наконец закончились.

В лифте, спускаясь на первый этаж, она набрала Даше короткое сообщение: «Готово. Счета разморозят до вечера. Собери команду, скажу сама». Ответ пришел мгновенно, всего одним словом: «Ура», и следом голосовое сообщение, в котором был слышен нестройный хор из восемнадцати голосов, кто то из которых явно плакал, а кто то смеялся одновременно.

– Что будет с Олегом? – спросила Марина, когда двери лифта открылись в пустой холл делового центра.

– Формально он участвовал в разглашении налоговой тайны за вознаграждение, это статья, – сказал Кирилл. – Но записи, которые он прислал, помогли нам больше, чем навредили. Я бы на твоем месте решал сам, хочешь ты его топить или нет.

Марина подумала о человеке, который когда то улетел в Таиланд с фамильным сервизом, потому что боялся кредиторов, и который на этот раз, кажется, впервые в жизни испугался не за себя, а признал вину вслух.

– Пусть живет, – сказала она. – Я не хочу, чтобы наш ребенок родился в семье, где взрослые всю жизнь считают чужие долги. Хватит уже одного суда сегодня.

У выхода из здания зазвонил ее телефон. Незнакомый номер, городская клиника.

– Марина Андреевна? Напоминаем, завтра в девять утра у вас плановое узи, первый скрининг. Будете одна или с сопровождающим?

Марина посмотрела на Кирилла, который стоял рядом, без портфеля, без галстука, без единой должности, которая давала бы ему право спросить, что она ответит.

– С сопровождающим, – сказала она в трубку, не отводя взгляда. – Если он, конечно, свободен завтра в девять.