Глава 9. Совет директоров
Большой переговорный зал головного офиса Марина видела впервые. Длинный стол на двенадцать человек, экран для видеосвязи на стене, в углу кофемашина, которая за все утро так никого и не соблазнила подойти. За столом сидели пятеро членов совета, шестое место занимал экран, где в окне видеосвязи молчаливо ждал человек с седыми висками: как ей потом объяснили, представитель основного инвестора компании, редко появляющийся лично.
Стрельцов сидел во главе стола, разложив перед собой папку, и на его лице читалась спокойная уверенность человека, который заранее знает, чем закончится встреча.
Марину сюда не звали. Она пришла сама, без приглашения, встав у двери за минуту до начала заседания, и когда секретарь попытался вежливо ее выпроводить, сказала только: «Я тот сотрудник, о котором пойдет речь. У меня есть право присутствовать при обсуждении моей собственной судьбы». Кто-то из членов совета кивнул, и ее не тронули.
— Уважаемые коллеги, — начал Стрельцов, — предметом сегодняшнего заседания является рассмотрение вопроса о временном отстранении директора филиала Ворожцова Дмитрия Андреевича в связи с обоснованными подозрениями в злоупотреблении служебным положением. Материалы проверки у вас на руках.
Он говорил ровно, спокойно, ссылаясь на страницы, где были собраны показания сотрудников, распечатка сообщения Игоря в опенспейсе, зафиксированная охраной, справка о том, что должность заместителя предлагалась Соколовой без конкурсной процедуры. Все было аккуратно, все звучало убедительно, и Марина видела, как на лицах членов совета проступает то самое выражение, с которым люди слушают неприятную, но, кажется, доказанную правду.
Ворожцов сидел прямо, без единого движения, и, когда Стрельцов закончил, поднялся.
— Разрешите ответить по существу, — сказал он. — Каждый факт, приведенный Аркадием Романовичем, верен буквально. Я действительно возил свою сотрудницу к воротам садика, потому что туда явился ее бывший муж с угрозой забрать шестилетнего ребенка. Я действительно предложил ей должность заместителя, потому что за три недели она показала себя единственным человеком в отделе, который говорит мне правду, даже когда это невыгодно. И я действительно испытываю к ней личные чувства, которые не собираюсь отрицать перед этим советом.
По залу прошел шепот. Стрельцов улыбнулся почти торжествующе.
— Но, — продолжил Ворожцов, повышая голос ровно настолько, чтобы шепот стих, — ни один из этих фактов не объясняет главного вопроса, который стоит перед этим советом: почему филиал шесть лет платит перевозчику на восемнадцать процентов дороже рынка, и куда уходят деньги, которые ежеквартально списываются как консультационные услуги фирме, никогда не оказывавшей филиалу ни одной консультации.
Он кивнул Марине. Это был условленный знак.
Марина шагнула вперед, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, и положила на стол папку: ту самую, что они с Ворожцовым собирали три ночи подряд, ту, что теперь весила куда больше сорока страниц.
— Меня зовут Марина Соколова, — сказала она, и голос ее, к собственному удивлению, звучал твердо. — Я веду договоры этого перевозчика три года. Вот сравнение тарифов по рынку за каждый из этих лет. Вот акты о срывах сроков, за которые ни разу не были выставлены штрафные санкции, хотя это прямо предусмотрено договором. А вот платежи фирме под названием «Логистик-Консалт», зарегистрированной на Панкратова Эдуарда Игоревича. Учредителя той же компании, чей перевозчик обслуживает наш филиал шесть лет. И чья дочь, по имеющимся у нас сведениям, помолвлена с гражданином Красновым Игорем Валерьевичем, моим бывшим мужем, который на прошлой неделе подал в суд иск об изменении порядка общения с нашей общей дочерью и который лично явился в офис компании, чтобы устроить публичный скандал ровно за два дня до начала этой проверки.
В зале стало тихо настолько, что было слышно, как гудит кофемашина в углу.
— Это домыслы, — резко сказал Стрельцов, но голос его впервые за все заседание дрогнул. — Совпадение фамилий ничего не доказывает.
— Вот нотариально заверенная выписка из ЕГРЮЛ, — Марина положила следующий лист. — А вот копия заявления Панкратова на регистрацию брака его дочери, поданного в этом месяце, где вторым заявителем значится Краснов Игорь Валерьевич. Это не совпадение. Это семья.
Один из членов совета, женщина в строгом костюме, подалась вперед и взяла листы, внимательно их изучая.
— Аркадий Романович, — сказала она медленно, — вы утверждали в своем отчете, что вопрос перевозчика не относится к предмету рассмотрения.
— Он не относится, — Стрельцов уже не улыбался. — Мы собрались обсуждать этическое поведение директора, а не...
— Мы собрались обсуждать, стоит ли доверять этому человеку руководство филиалом, — перебил его тихий голос с экрана. Представитель инвестора наконец заговорил, и в зале все повернулись к монитору. — И мне представляется, что вопрос о том, куда шесть лет уходили деньги компании, имеет к этому самое прямое отношение. Аркадий Романович, вы давно курируете этот регион?
— Четыре года, — ответил Стрельцов, и впервые за все время в его голосе появилось что-то похожее на неуверенность.
— Четыре года переплат по этому договору прошли через ваш отдел контроля, — сказал человек с экрана. — И вы ни разу их не заметили. А заметили за три недели новый директор и его сотрудница. Мне интересно, почему.
Стрельцов открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь переговорной открылась без стука, и в зал вошел человек, которого Марина никогда прежде не видела: грузный, в мятом пиджаке, с красными от бессонницы глазами. Она узнала его только по голосу, когда он заговорил, это был Пал Палыч, прежний директор филиала, которого она видела последний раз в день его ухода, восемь месяцев назад.
— Я услышал, что здесь происходит, — сказал он тяжело, останавливаясь у порога. — Мне позвонили из бухгалтерии. Я хочу сказать сам, пока это не сказал кто-то другой.
— Павел Игоревич, — начал было Стрельцов, но старик поднял руку, и тот замолчал.
— Я держал этот договор, зная, что он невыгодный, — сказал Пал Палыч, и голос его дрожал. — Панкратов — мой старый товарищ еще с девяностых. Когда у меня заболела жена, а на лечение нужны были деньги, каких у меня не было, он предложил долю от каждого квартального платежа за то, чтобы я не менял перевозчика. Я согласился. Мне стыдно, но я согласился. Марина Соколова тут ни при чем, она честно вела свою часть работы, я просто ни разу не давал ей увидеть полную картину. И Ворожцов ни при чем, он просто оказался первым за шесть лет, кто решил проверить цифры до конца.
В зале повисла тишина, густая, почти осязаемая. Марина смотрела на этого некогда доброго начальника, которого весь отдел вспоминал с теплотой, и чувствовала не торжество, а тупую, ноющую грусть, как будто на ее глазах разбилась вещь, которую она любила, не зная, что внутри трещина.
Пал Палыч медленно опустился на свободный стул у стены, будто ноги отказались его держать, и закрыл лицо руками. Никто не подошел утешить его, но никто и не смотрел на него с презрением, только с той тяжелой жалостью, с какой смотрят на человека, совершившего одну ошибку и заплатившего за нее годами страха, что она всплывет.
— Спасибо за честность, Павел Игоревич, — сказал наконец человек с экрана. — Это будет учтено. А теперь, Аркадий Романович, у меня к вам последний вопрос на сегодня: откуда вы знали детали личной жизни Соколовой и Ворожцова настолько подробно, если ваша проверка началась только три дня назад?
Стрельцов молчал. Молчание затягивалось, и в этом молчании было куда больше ответа, чем в любых его прежних словах.
— Совет удаляется на совещание, — сказала женщина в строгом костюме, вставая. — Аркадий Романович, попрошу вас остаться и предоставить нам детализацию звонков за последние две недели. И, Дмитрий Андреевич, Марина Витальевна, — она посмотрела на них обоих, — благодарю за материалы. Решение будет объявлено в течение часа.
***
Час тянулся так, что Марина потеряла счет минутам. Они с Ворожцовым сидели в пустом кабинете этажом ниже, не разговаривая: говорить было не о чем, оставалось только ждать.
— Что бы они ни решили насчет меня, — сказал он наконец, — я хочу, чтобы вы знали: то, что я сказал совету про свои чувства к вам, — не было тактикой. Я просто устал делать вид, что этого нет.
Марина взяла его за руку, и на этот раз не отпустила.
Дверь открылась. На пороге стояла та самая женщина в строгом костюме.
— Совет принял решение, — сказала она без предисловий. — Договор с «Логистик-Консалт» и перевозчиком, аффилированным с Панкратовым, расторгается немедленно, дело передается в службу безопасности компании и, возможно, в правоохранительные органы. Аркадий Романович Стрельцов отстранен от должности куратора региона на время внутреннего расследования его собственных телефонных контактов с указанными лицами. Дмитрий Андреевич Ворожцов остается директором филиала. Совет благодарит вас за проявленную принципиальность, хотя и настоятельно рекомендует впредь оформлять личные отношения сотрудников в соответствии с корпоративной этикой, если таковые продолжатся.
Она позволила себе едва заметную улыбку и вышла.
Марина осталась стоять посреди пустого кабинета, чувствуя, как ноги вдруг стали ватными, а в груди разжимается что-то, что было сжато три дня подряд. Победа не пришла с фанфарами, она пришла тихо, вперемешку с горечью за Пал Палыча, с усталостью, с осознанием того, что расторжение договора означает: часть маршрутов теперь придется срочно перекраивать, часть коллег переучивать на новых перевозчиков, а зима не станет от этого короче.
— Мы выиграли, — сказала она тихо, будто не веря собственным словам.
— Мы выиграли эту часть, — ответил Ворожцов, притягивая ее к себе. — Осталась еще одна.
Марина подняла на него глаза.
— Игорь.
— Панкратов только что потерял единственный источник денег, который делал его зятем, достойным внимания, — сказал Ворожцов. — Я бы на месте его невесты крепко задумался, стоит ли выходить замуж за человека, у которого будущий тесть теперь фигурант дела о коммерческом подкупе. А ваш бывший муж, Марина, остался без спонсора и, боюсь, очень скоро — без адвоката, который работает не за красивые глаза.
Марина закрыла глаза и позволила себе, впервые за много дней, просто прижаться к нему и дышать.
— Заседание суда через десять дней, — сказала она. — Мне все равно придется туда пойти.
— Пойдем, — поправил он. — Вместе. — Он помолчал, и в его голосе прозвучало что-то новое, чего она раньше не слышала. — Знаете, пока мы ждали решения совета, я написал бывшей жене. В первый раз за полгода не про алименты, а просто — спросить, можно ли мне забрать Ксюшу на весенние каникулы. Целиком, а не на три дня раз в квартал.
— И что она ответила?
— Пока ничего. Но я впервые за долгое время написал это не из чувства вины, а потому что действительно хочу. — Он посмотрел на Марину сверху вниз, и в его серых глазах, обычно таких непроницаемых, было сейчас что-то совсем открытое. — Кажется, вы обе меня в этом смысле подтолкнули. Соня и вы.
— Тогда пусть у нас всех будет весна пораньше, — сказала Марина, и впервые за долгую неделю на ее губах появилась настоящая, не вымученная улыбка.
— Но сегодня, — он взял ее лицо в ладони, — сегодня один вечер принадлежит только нам. Соня, кажется, обещала показать мне свой замок из подушек.